Чтение онлайн

— Тебе, Костя, наверное, неудобно в пальто сидеть. Жарко. Ты бы снял пальтишко, Костя.

Лысый с ним переглянулся, кивнул головой, и тут же тот, второй, с меня пальто стянул и в коридор. Потом вернулся и опять у меня за спиной встал, рядом с отцом. Этих секундочек мне как раз хватило, чтобы сообразить — лучше всего про Соболя не говорить ничего, а будто я от Фролыча прямо пришел домой и сразу завалился спать. А тошнило меня потому, что я в школе картошку с мясом съел, отравился.

Так я и рассказал лысому. Он все записал, поулыбался и спрашивает:

— А сейчас ты себя как чувствуешь, Костя? Животик не болит?

— Нет, — говорю. — Сейчас уже почти не болит. Если только самую малость.

— А что ж ты не спросишь, Костя, почему я тебе все эти вопросы задаю?

Тут я понял, что промашку допустил. Надо было сразу спросить: «А что это вы, дяденьки, здесь делаете?» Но не спросил вовремя.

— Вы, наверное, — говорю, — расследуете, почему многие в школе отравились этой картошкой с мясом.

— А кто еще отравился?

— Костя Соболев, — говорю, — тоже отравился. Мы его с Гришкой Фролычем, с Фроловым то есть, домой привели.

— Вы его прямо домой привели?

— Да нет же, — говорю. — Я уже рассказывал ведь. Мы шли вместе, а по дороге у Фролыча голова заболела. Мы с Соболем, в смысле с Соболевым, зашли к Фролычу домой, а оттуда Соболь сразу к себе.

— И ты к Соболеву домой не заходил.

— А чего мне там делать? Я от Фролыча — и сюда сразу.

— А портфель твой, Костя, где? Где твой школьный портфель с учебниками и тетрадками?

Вот это я влип. Я же, когда мертвого Соболя увидел, у меня из головы все вылетело. Так мой портфель и остался в коридоре рядом с вешалкой на полу стоять. А они его нашли, поэтому и допрашивают меня сейчас.

— Не знаю, — говорю, — где мой портфель. А что, дома нету его? Может, его Соболь по ошибке с собой унес, когда от Фролыча уходил?

Это я ляпнул, не подумав. Сейчас он меня спросит, как такое может быть, чтобы Соболь сразу с двумя портфелями ушел.

Но он на это вроде как внимания не обратил. Опять переглянулся с тем, который стоял сзади, и спрашивает:

— А где ты так пальтишко свое вымазал, Костя? Что это у тебя там за пятна на плече? Может ты пирожки с повидлом неаккуратно ел прямо на улице?

— Костя! — это отец не выдержал. — Расскажи всю правду, сынок. Не надо обманывать. Ты же ничего плохого не сделал. Сынок!

— Вот видишь, Костя, — обрадовался лысый. — Папа тебе правильный совет подает. Хватит неправду говорить. Расскажи все как было на самом деле. Зачем ты пошел к Косте Соболеву. Кого видел там. Откуда кровь на пальто. Ты нам должен помочь. А ты вместо этого только путаешь всякими байками про картошку с мясом. Кто заходил к Соболеву, когда ты там был вместе с ним?

Голос у него такой ласковый-ласковый, а глаза злые. Мне сильно не по себе стало. Не иначе, как он думает, что я преступника знаю, раз так спрашивает. Потому что если я был в квартире у Соболя, когда его убивали, а сам остался жив, то непременно я должен знать преступника. Это намного хуже, чем мое первоначальное опасение, будто меня арестуют за то, что не вызвал тут же милицию и дал убийце уйти.

Пришлось рассказать, как Соболь унес по ошибке мой портфель, как я увидел его, уже мертвого, и как меня вырвало в коридоре.

— Допустим, — согласился лысый. — А ты в квартире у Соболева трогал что-нибудь?

— Нет.

— А кровь на рукаве откуда?

— Не знаю. Меня дядька за плечо схватил. Газовщик.

Как только про газовщика сказалось, так мне вдруг все очевидно стало. Это он, в темных очках, Соболя убил. Это он на лифте поднимался, пока я бежал по лестнице из Соболевской квартиры. Если бы я там еще минуту промедлил, он бы и меня зарубил топором, потому что я его в лицо видел.

— Значит, так, — сказал я. — Пишите. (Это я в кино видел, как следователь кого-то допрашивает, а тот сначала не хочет отвечать, потом соглашается и говорит «Пишите»; мне запомнилось). Все пишите.

И я рассказал все по порядку: как мы с Фролычем стояли в коридоре, когда Настя открывала дверь, как мы с Настей пили чай на кухне, как она сказала про газовщика, а я вспомнил про неработающую духовку, зачем я пошел в квартиру к Соболю, про встречу у подъезда, про темные очки и запах «Шипра», как он меня за плечо схватил, что я увидел в квартире, и как бежал вниз по лестнице, разминувшись с поднимающимся в лифте убийцей.

— Значит, тетя Настя и Гриша Фролов его тоже видели? — спросил лысый.

— Мы вместе в коридоре были, когда Настя дверь открыла, — подтвердил я. — И она видела. И он.

— Так, — сказал лысый. — Складно. Вот теперь вполне складно. А врал зачем?

Я признался, что боялся, как бы меня не арестовали за то, что не сообщил вовремя в милицию. Лысый рассмеялся, и тот, за спиной, тоже хихикнул.

— А описать этого газовщика можешь? — спросил лысый. — Хорошо описать. Чтобы его по твоему описанию всякий узнать смог.

— Так это лучше Настю спросить… и Фролыча…

— Спросим, — кивнул лысый. — Непременно спросим. Ну так как?

— Среднего роста, — решительно сказал я. — В телогрейке и в темных очках. С чемоданчиком. Без особых примет.

— Здорово, — похвалил меня лысый. — Значит, без особых примет? Никаких там шрамов на лице или повязки через глаз? Деревянной ноги? Ничего такого не приметил?

— Нет.

— Борис Львович, — обратился он к отцу. — Мне надо позвонить. И я бы хотел с Костей съездить в одно место. Это ненадолго — часа на полтора максимум. Если хотите, можете с нами, но это необязательно.

Отец хотел, но другой следователь привел Фролыча, и больше в машине места не оказалось. Мы ехали на старой «Победе», и лысый, которого звали Алексеем Дмитриевичем, сидел с нами сзади, а рядом с водителем — тот, который привел Фролыча. За Белорусским вокзалом машина свернула вправо, мы немного поколесили по дворам и наконец остановились у старого двуэтажного дома.

— Приехали, — сказал Алексей Дмитриевич. — Нам сюда.

Оказалось, что это мастерская художника Наума Павловича Карповского, и Алексей Дмитриевич с ним договорился, что он по нашим словам нарисует портрет преступника. Потом этот портрет раздадут всем милиционерам, и они быстро поймают убийцу. Но художник оказался какой-то не очень умелый — у него никак не получалось, чтобы было похоже. По кусочкам он все делал правильно, а когда эти кусочки — брови, рот, нос, волосы — собирались вместе, выходила какая-то ерунда. Битый час он со мной мучился, а Фролыч все это время сидел молча. И вдруг говорит: