Ладога, Ладога...
Шрифт:
— Они неверны… противоестественны.
— А разве естественно, если мать переживет свою дочь? — спросила Софья Дмитриевна. — Вот Феофанова из пятой квартиры пережила двух своих детей. Мальчика Валю и дочку Верочку. И живет. Как она живет?.. А я не хочу! — почти крикнула она. — Я не хочу видеть ее смерть! Разве я сумасшедшая? — спросила она уже тихо.
Петя молчал, потом сказал:
— Вы не сумасшедшая… Но поверьте, что от голода ваша дочь не умрет. Знаете, сколько продуктов за Ладогой, сколько мы сейчас возим? Пройдет неделя, и нормы еще увеличат. А на педелю, — он показал ей узелок муки, который привез, — этого хватит. Я вас прошу — ешьте, пожалуйста, а то Лиля умрет от волнения и горя. Я вам жизнью ручаюсь — с Лилей все будет хорошо… Если бы вы посмотрели, как там паши ребята стараются, вы бы поверили!..
— Я тебе верю, — после долгого молчания ответила Софья Дмитриевна и взяла из его рук узелок.
В сумерках на станции Ладожское Озеро па разгрузке стояли машины. С озера подъезжали новые. Шоферы были усталые, серые после трудной дороги.
Сгрузив мешки, Петя Сапожников сделал крутой разворот и направил спою полу горку снова к озеру.
— Стоп! — поднял руку, останавливая его. Чумаков. — Ты куда?
— На тот берег. За мукой.
— Наездился сегодня. Ставь машину и давай в землянку. Завтра…
— Завтра? — Петя смотрел на него воспаленными глазами. — Вчера я был и Ленинграде… Там умерла женщина, которая нянчила меня на руках. А завтра умрет Софья Дмитриевна, потом Геннадии Трофимович, Лиля…
— Это кто такие? — спросил Чумаков.
— Люди… просто люди…
— Заморишь себя, — покачал головой Чумаков. — Что одна твоя машина даст?
— Посчитал, — сказал Петя. — Пять тысяч пайков. Завтра утром люди выстроятся за ними в очередь. Это длинная очередь. Разрешите, товарищ старшина, иначе я нарушу дисциплину!
Чумаков смерил его своим пронзительным взглядом и махнул рукой:
— Ладно, нарушай!
Петя зажег фары — уже стало совсем темно, — тронулся по крутому спуску, съехал на лед озера.
Другие шоферы, стоявшие на погрузке, слышали весь этот разговор и не сказали ни слова. Просто, разгрузившись, каждый разворачивался, включая фары, выезжал на озеро. В ночной темноте по глади озера нескончаемой цепочкой потянулись машины — фары за фарами…
На восточном берегу озера, где высились штабеля мешков и горы ящиков, комиссар дороги говорил ладожским водителям, собравшимся на летучий митинг:
— Солдаты! В Ленинграде очень плохо вашим матерям и сестрам. Надо дать им больше хлеба, продуктов, топлива — надо вдохнуть в них жизнь. Некому им помочь, кроме вас. Во многих батальонах лучшие водители делают в день по два рейса. А комсомолец Петр Сапожников уже неделю делает не меньше трех рейсов. Это трудно, очень трудно, но это нужно Ленинграду! Подхватим этот благородный почин. Сделаем его всеобщим! Это призыв Родины!
«Ладожский водитель, борись за три рейса в сутки!» — звал плакат у спуска на ладожский лед.
Шоферские постели в землянках возле озера и днем и ночью стояли застеленные. Только гул моторов слышался вокруг. Шоферы не ложились спать. А чтобы не задремывать на ходу машины, каждый изобретал свое: один подвесил в кабине пустой котелок, то и дело бивший его по затылку, другой выпрыгивал на воздух и обтирал лицо и уши снегом. Петя охрипшим голосом распевал все песни, какие знал, — от старинных романсов до «Катюши». И вместе с шоферами забыли про сон все люди Ладоги. Лица осунулись, потемнели. И даже засиявшее над озером солнышко только яснее высветило их усталость. Солнце близкой весной играло на стеклах машин, било в глаза, заставляло щуриться.
Петя вел по трассе полуторку с эвакуируемыми: исхудалые старики, женщины, сидя на своих пожитках, подставляли солнцу лица, вдыхали пахнущий весной воздух.
Впереди гремело. Вздымались, искрясь на солнце, столбы воды — била артиллерия. При каждом взрыве эвакуируемые вздрагивали.
А там, где рвались снаряды, саперы во главе с лейтенантом наводили переправу через полынью. Тащили огромные бревна. Их окатывало душем. Одежда на них смерзалась, как панцирь.
От полыньи навстречу машинам ехал в своей белой, под цвет снега, «эмке» комиссар дороги, кричал:
— Водители! Машины с грузами на обочину! В первую очередь пропускаем машины с людьми! Быстрей!
Петя, объезжая другие машины, двинул свою к восстановленной переправе.
Многие шоферы в очереди у переправы,
несмотря на гул разрывов, спали. Петя вылез из кабины, сказал своим пассажирам:
— Встаньте, руками подвигайте, разомнитесь!
И тут же послышался зловещий гул.
— Воздух! Под машины!
Петя, открыв борт кузова, помогал людям спрыгивать, прятаться. Последней спустил на руках легкую, как перышко, старуху. Под своей машиной места не было.
Он примостил старушку под кузов соседней машины и сам лег. Под машиной лежал Чумаков.
— Вот где встретились, — сказал он. — Ну и денек, никак переправиться не могу.
Самолеты, пролетев над машинами, полили их пулеметными очередями. Потом стали бомбить переправу. В ушах гремело от взрывов. Сверху, сквозь щели кузова, что-то просыпалось Пете на лицо.
— А! — огорчился Чумаков. — Пробили, гады! — И, сняв шапку, подставил ее: в шапку струйкой текло зерно.
В небе появились наши истребители.
Над полыньей шел воздушный бой. Вот немецкий самолет, загоревшись, рухнул вниз прямо на переправу.
Шапка Чумакова была полна зерна. Он затыкал щель в досках кузова рукавицей.
Петя удивленно смотрел на него. Чумаков поймал его взгляд.
— Вот, пшеничку сопровождаю.
— Из Ленинграда на восток?
— Сам не поверил. Это как бы выразить — научная. В академии перед войной вывели. Сами с голодухи пухли, а не тронули. Весна идет, высеют, вырастет какое-нибудь чудо.
Самолетный гул удалился. В полынье среди обломков переправы шипел, догорая, немецкий самолет.