Чтение онлайн

Тут он вспомнил. Фотография. Она взяла ее с собой? Он увидел в углу на полу ее сумочку. Куда же она пошла без сумки? Он предположил, что она, пьяная, спит наверху, но потом сообразил, что машины нет. Входная дверь не заперта, сумка на месте. Может, она пошла к кому-то в гости или на рынок с той наличкой, что завалялась в кармане? Надо действовать быстро и быть готовым к тому, что она скоро вернется. Вывернул ее сумку на журнальный столик. Старые рецепты, мятые бумажки, полоски жвачки, кошелек и одна маленькая пустая бутылка из-под водки. Фотографии нет. Он порылся в бумагах, лежавших на столиках у дивана, и не стал поднимать их, когда они упали на пол. Затем перешел в столовую.

Он двигался от стула к стулу, отшвыривая одежду после того, как проверил карманы. С каждой минутой его раздражение росло, он был на грани безумия. Снимок у девчонки, и он найдет его. Поднялся на второй этаж, кипя от гнева. Ее комната была заставлена нераспакованными коробками и сумками. На тумбочке стояли бутылки с водой, пустые кофейные чашки, винный бокал, липкий от высохшего вина.

Снимка нигде не было.

Вернувшись в гостиную, он в отчаянии рухнул на диван. И тут увидел его. Снимок лежал рядом с его каблуком, торчал из-под дивана. Наверное, она разглядывала его, прежде чем впасть в хмельную кому. Схватив снимок и сунув его в карман, он встал. Им овладело странное беспокойство. У него не было желания смотреть на дом, где умер Лойял. На фотографию, снятую там, где того забили молотком. На визитную карточку, оставленную для следующей жертвы. По его лбу струился пот. Размышления об убийстве Лойяла заставили его осознать тот факт, что человек – кто бы он ни был, – убивший других, теперь нацелился на него.

Он сел в вольтеровское кресло, передвинув его так, чтобы его нельзя было увидеть от входной двери, и стал ждать свою добычу.

Над головой висели темно-серые тучи. Я села в свою машину и сидела так несколько минут. Я собиралась зайти в «Старбакс», потом сообразила, что не взяла с собой сумку. Так что не будет никакого карамельного латте. До дома Клэр было всего несколько кварталов. Я прикинула, не стоит ли зайти домой, взять деньги и вернуться сюда, но отказалась от этой идеи. Больше всего на свете мне хотелось принять долгий и горячий душ, переодеться и выпить таблетку «Мотрина». Что-то в последние месяцы я качусь по наклонной плоскости… Слишком много пью. Бокал вина превращается в бутылку. Куда бы я ни шла, обязательно захожу в винный магазин и покупаю маленькие бутылочки водки, чтобы смешивать ее с апельсиновым или клюквенным соком. Постоянно нуждаюсь в чем-то, что поддерживает меня в расфокусированном состоянии. Даже не знаю – то ли я потребляю алкоголь, то ли алкоголь потребляет меня. Может, и то, и другое понемногу. Вероятно, объяснение тут простое, из серии «единственная мать, которую я знала, умерла, и я не могу с этим справиться». Наши отношения были трудными, но я была не готова к тому, чтобы они так резко закончились. Теперь не будет ни ссор, ни примирений.

Улицы Хаддонфилда заполнила воскресная толпа. Магазины открылись, и продавцы, несмотря на холод, выставили у дверей свой товар. Люди сидели у ресторанных обогревателей, потягивали дорогой кофе, неторопливо вкушали булочки и копченый лосось.

После возвращения из колледжа, обдумывая свои дальнейшие шаги, я наткнулась на работу, которая вполне устроила меня: стажировка в качестве переводчика в суде округа Кэмден. Так что, несмотря на твердое намерение уехать как можно дальше от Хаддонфилда, я вплоть до смерти Клэр продолжала жить на чемоданах в ее доме.

Я взбежала по ступенькам и вставила ключ в замок. Не заперто. Неужели я не заперла дверь? У меня в голове зазвучали слова сестры Регины. «Но Мари переживает из-за того, что девочка знает больше, чем следует. И ведь это только начало». Я толкнула дверь и замерла на пороге, не зная, входить или нет. Своей поездкой к дому Оуэнсов я взломала какую-то печать; еще до отъезда я чувствовала, что случится нечто в этом роде. Мари была права, это только начало. Я уставилась на погруженную в полумрак гостиную.

– Авааааааааа!

Я повернулась и увидела, как Джоанна, моя коллега, спешит по тротуару и взбегает по лестнице. Она обняла меня, и я потонула в облаке одуряюще сладкого «Шалимара».

– Заходи, – сказала я, когда она выпустила меня из своих объятий. – Я только что из церкви.

Я взяла ее за руку, и мы вошли. Я внимательно огляделась, проверяя, есть ли какое-то движение в доме. Моим щитом была Джоанна Уоткинс, но она быстро покинула меня и бросила свою огромную матерчатую сумку на диван, а потом плюхнулась рядом с ней и посмотрела по сторонам.

– Господь Всемогущий, Ава… Да тебе нужна уборщица. С тобой всё в порядке? Между прочим… – Она рукой обвела комнату. – Ты выглядишь какой-то слабой. И немного лохматой.

– Я тоже рада видеть тебя, Джоанна. – Я критическим взглядом окинула свой беспорядок. Комната напоминала логово старьевщика. У меня под ногой что-то хрустнуло. Я озадаченно уставилась на раздавленную губную помаду, на розовое пятно на паркете.

Джоанна тоже уставилась на пятно.

– Это мой «Ланком»? Мой «Винтажный розовый»? Кажется, ты позаимствовала ее два месяца назад?

Это была та самая помада, но я ей не ответила. Я внимательно оглядывала комнату. Неужели этот беспорядок был здесь и раньше и я просто его не замечала? Моя сумка валялась в углу, ее содержимое рассыпано по полу. Опустившись на колени, я принялась все собирать. Кошелек, документы и три доллара. Из сумки выкатилась пустая маленькая бутылочка, и я отпихнула ее в сторону, надеясь, что Джоанна ничего не заметила. Создавалось впечатление, что в комнате кто-то побывал и рылся в моих вещах. Даже диванные подушки были сдвинуты. Когда я уходила, они лежали по-другому – только я не была в этом уверена.

– У тебя есть что-нибудь поесть? – спросила Джоанна. – Я не завтракала.

С тех пор как я начала работать в суде, Джоанна стала моей подругой – вопреки ее здравому смыслу. Она была старше меня на пятнадцать лет и занимала должность секретаря при одном из судей высшего суда. Когда мы познакомились, Джоанна не прониклась ко мне особой симпатией. Я слышала, как она называла меня «заносчивой зеленоглазой стервой». Она игнорировала большую часть моих вопросов, а вместо ответов одаривала меня пустым взглядом. Джоанна знала всех, и у нее были большие связи. Она практически управляла этажом и могла бы сдать экзамен на право заниматься адвокатской практикой в Нью-Джерси, если б кто-то посадил перед ней экзаменационную комиссию.

Я защищалась от нее – была вежливой, но независимой. Но однажды утром в зале суда наши отношения изменились. Я ассистировала переводчику, которого вызвали в суд на слушания дела одного молодого человека, доминиканца, арестованного за наркотики. Он не умел или не хотел говорить по-английски. Кричал по-испански на судью и плевался, и, пока не прибыл переводчик, с ним ничего не могли поделать.

Когда Джоанна увидела, как я вхожу в зал, она закатила глаза и что-то сказала сидевшему рядом секретарю. Другой переводчик, Томас, начал переводить с испанского слово в слово: