Чтение онлайн

Люси удалось склонить врачей на свою сторону. Понемногу ей урезали дозу ингибиторов кальциневрина и позже заменили их на сиролимус, [149] более щадящий для почек и снижающий риск последующих коронарно-артериальных заболеваний. Во время эксперимента Алекс беспрестанно нервничал, но прошло два месяца, а Люси по-прежнему лучилась здоровьем. Она не сомневалась, что вполне обошлась бы и без лекарств, но у Алекса на этот счет было другое мнение. Как бы там ни было, Люси приняла его уступку за свою первую победу, рассчитывая в дальнейшем добиться большего. Ей хотелось верить, что у нее никогда не произойдет отторжения органа, ведь она любила Уилла как свою неотъемлемую часть.

— Какая все же вышла путаница! Надеюсь, мы сможем оправдать веру доктора Ди во всех нас — в то, что мы через четыре столетия расшифруем его загадочные послания. Вот это работка! Но мы поняли главное, правда, Алекс? Мы поняли, что актуальные в ту пору вопросы теперь стали еще актуальнее! И то, что люди вроде Уолтерса пытаются ради своих силовых игр представить богов «ревнителями и мстителями».

— «Заговорит любовь — и боги хором баюкают созвучно небеса». [150] И если бесплодные усилия любви в самом деле одержали верх, тогда, может быть, нам все же суждено узнать ответ? — Алекс жизнерадостно рассмеялся и взял Люси за руку. — В любом случае, моя Ариадна, — а для меня ты настоящая богиня, а вовсе не ангел, — ты вывела нас оттуда, хотя теперь нас могут подстерегать новые загадки.

На этот раз смех у него получился натянутый.

— «Лабиринт — сложное сооружение с множеством переходов, из которого трудно выбраться. Запутанная ситуация», — произнесла Люси, словно цитируя. Она подарила мужу страстный поцелуй и поддразнила его: — Но скажи, Алекс, надежная ли ты опора?

Он перевел дыхание и ответил вопросом:

— Для тех, кто, замыкая путь, к истоку возвратится скоро? [151]

Она взяла его за руку и повела туда, где искрились мириады бликов света.

День святого Георгия, 1609 год

— С помощью таких вот ухищрений, джентльмены и наипрекраснейшие леди, бесплодные усилия любви наконец принесли плоды.

С этими словами рассказчик отвешивает всем церемонный поклон. Среди пирующих за длинным столом раздаются смех и рукоплескания. Ужин при свечах продолжается; снова наполняются кубки.

— Уилл, мы все знаем, что ты любишь емкие по смыслу слова. Но что это за «Нью-Йорк»? — спрашивает один из присутствующих.

— А «Тик-так»? — интересуется другой.

Вновь вспыхивает смех, и человек с трубкой во рту решает сказать свое веское слово:

— По правде говоря, «готовый вознестись» — отличная шутка.

— Но когда это закончится, Уилл? И закончится ли вообще?

Темноволосая, темноглазая красавица по другую сторону стола встает и протягивает тому, кого она назвала Уиллом, лоскут с изящной вышивкой. Он бережно заворачивает в материю розу «Галлика» с пряным ароматом, перевязывает ее двумя локонами — темным и белокурым, затем аккуратно укладывает сверток в ларец.

— И красная роза, сорванная на летнее солнцестояние… — говорит он даме, но вдруг замолкает на мгновение, и в его глазах появляются плутовские искорки. — Это закончится спустя двенадцать месяцев и еще один день. Так сказал я, Уилл. Впрочем, в данном случае эти двенадцать месяцев будут длиться неопределенно долго. Зато пьеса увидит свет уже через час. Девять весен миновало с тех пор, как мы ее задумали. Ее финал так всеохватен, что превзойдет человеческое восприятие.

— Женское, в частности. Насколько же длинна нить? — требовательно спрашивает дама, затем указывает на пустое место во главе стола. — Что станет с его сердцем? Зацветет ли оно там, где посажено?

— Какое сердце вы имеете в виду? Сердце человека или сердце «Белого оленя»? Или сердце, что принадлежит ей, а раньше принадлежало ему? Или сердце, которое принадлежало ему, — он простирает руку в направлении пустующего стула, — и которое укажет ей, где хранится клад? Или мое сердце, похищенное вами? Или то сердце, что без оглядки отдано в день солнцестояния? Сердце, которое бьется в ее груди, или сердце в ларце, которое уже перестало биться? Так или иначе, одно из них обладает и волей, и разумом, другое — тоже воля, помноженная на разум. И оба они — одно.

Темноволосая собеседница грозит ему пальцем, и он наконец отвечает:

— Нет, моя госпожа! Сердце доктора лишь ненадолго упокоилось во тьме: оно ищет света и живо пульсирует в груди самой Мудрости. Его не иссушает вечный сон, а суесловие не затмевает. Когда-нибудь — когда прояснится смысл — оно снова забьется со всей страстью. «На все — свой срок». [152]

Взмахом руки она прекращает его словесную игру и спрашивает с еще большей напористостью:

— Дорогой бумагомарака, ты уже сто раз говорил, что многие люди достаточно уверовали для ненависти, но недостаточно — для любви. Неужели так будет всегда? Придет ли то время, когда доктринеры оставят свои нудные поучения и откроют умы и сердца для новых идей, раздвигающих границы их тесного мирка?

Она с несчастным видом протягивает собеседнику миниатюру с портретом.

— Нет, госпожа Бассано, эту не надо. Портрет вместе с королевской Библией должен передаваться в семье из поколения в поколение. На вашем корсаже — и сама загадка, и ответ на нее. К тому же мне не хочется расставаться с ней.

Он откладывает миниатюру в сторону.

— Но ведь это только копия, Уилл. Ты придаешь ей слишком большое значение.

— Моя копия, — с особым выражением произносит он и возвращается к своей задаче по формированию содержимого ларца. — Положим сюда украшение в виде монады, созданное доктором для королевы в начале ее правления — альфа — и возвращенное ею в конце его — омега. Добавим мой незаконченный сценарий, все эти обрывки, [153] и камень, по уверениям доктора доставленный из другого мира. Он утверждал, будто эту штуку принесли сюда ангелы вместе с вестью о спасении, которую можно воспринять, лишь найдя ответ к загадке, предназначенной нарочно для нас: когда белая роза расцветет в доме того же цвета, в стране, избравшей ее своей эмблемой.