КЖД V

— Кто сотворил тебя такой?

Кесалан не могла отвезти взгляда от прекрасной фигуры женщины, что поднялась с их ложа и теперь расчёсывала прекрасные золотистые волосы, иногда прерываясь и смотря в вырубленное в скале окно на последние закатные лучи солнца.

— Боги происходят из ничего и творят сами себя, — женщина улыбалась ей так, как никому другому.

— О-о-о, ты истинно богиня... от твоего тела не хочется отрываться. Может, вернёшься в постель?.. Солнце всё равно скоро закатиться, а ночь совсем не наше время.

Всё с той же загадочной улыбкой женщина собирает волосы в пучок, связывает их верёвочкой и остаётся стоять под последними лучами светила, пока последний их них не касается её кожи. Затем она возвращается.

— У меня для тебя подарок.

— И где же ты его прятала всё это время? — лукаво спрашивает Кесалан.

Женщина вытаскивает из-за спины свёрток, как ни в чём не бывало, будто бы он всё время был там. Разворачивает его и показывает содержимое.

— Я назвала их Свет и Тень. Вот где я пропадала последние пару дней. Я ковала их для тебя.

— Какие прекрасные клинки...

— Ты прекрасна, Кесалан.

Они начинаются целоваться и долго не могут остановиться, пока женщина не кладёт палец на губы Кесалан и не отстраняет её.

— Ты прекрасна, — повторяет женщина. — Это оружие достойно тебя, и я очень надеюсь, что тоже достойна тебя. Будешь ли ты моим клинком? От этого вдоха и до последнего.

— Я хочу быть с тобой, даже когда все мои вдохи закончатся, — отвечает Кесалан от сердца и сжимает руку женщины у себя на груди.

Они снова целуются, но спустя некоторое время остраняется уже Кесалан. На её лице проступает грусть и смущение.

— Почему ты спросила это? Потому что я смертная и мой век так короток?

— Нет. Скоро мы убьём Короля-Колдуна и всё измениться. Даже больше, чем ты можешь себе вообразить. Мы станем жить в совсем другом мире, новом мире. Но некоторые вещи я бы хотела забрать с собой.

Они снова начали целоваться и уже не останавливались.

— Тише, девочка.

Розари снова проснулась с криком и попыталась рывком подняться. Он тут же оказался рядом и мягко уложил её назад.

Костёр почти погас, но свет полной луны и звёздного неба проникал в пещеру в достаточной мере, чтобы она могла разглядеть, где находится и что вокруг нет опасности. Испуг в глазах Розари сменился смертельной усталостью, она сразу же потеряла интерес к происходящему, с минуту поизучала неровный каменистый потолок, уже закопчённый дымом костра, моргнула несколько раз и снова провалилась в тревожный сон и испарину.

— Кажется, твои кости срастаются плохо, постарайся не двигаться лишний раз и... не просыпаться вот так, — ласково напомнил ей Кальдур, просто чтобы она услышала его голос и расслабилась.

Он вздохнул, глядя на её ровное дыхание, вернулся на своё место, прислонился к стене, подложил под голову сумку и снова попытался закрыть глаза хотя бы ненадолго.

***

Снились ему бесконечные поля снега и засыпанные дороги.

Зиму и холод он уже и тогда не любил, но и зимой в деревне было у него счастливое время. До первых холодов старились заготовить как можно больше еды: сушили грибы, траву, ягоду, рыбу, убирали урожай в амбары и погребы, готовили соленья и варенье. С первым снегом ещё немного успевали подремонтировать дом или сарай, а потом всякая работа кончалась.

Становилось совсем холодно, и из дому носу особо не высунешь, разве что за дровами, водой, покормить скотину или в туалет. Дядя немного придавался хвори и меланхолии, позволял себе с недельку поприкладываться к бутылке и походить в гости к своим старым соглядаям, вспомнить былое и банально пробухаться.

Но неизменно, каждую зиму без исключений, в нём постепенно проспался талант к готовке. Он брал уже полежавшие, а иногда и промёрзшие овощи, сушёную зелёнь и рыбу, заново и ещё мельче перемалывал муку и готовил такие восхитительные пироги, что Кальдур лёгко набирал такое количество жирка, что его ляшки начинали тереться между собой.

В прикуску с выпечкой тёмными вечерами они пили горячий и душистый чай, смотрели на тёмное и почти беззвёздное небо, и без умолку болтали. Дядя травил одни и те же байки, вспоминал одни и те же истории, снова и снова называл одни и те же знакомые имена, и у Кальдура постепенно начало складываться впечатление, что он сам прожил вот такую вот простую, но счастливую жизнь.

В тепле, труде, сытости и подальше от бесконечного круговорота смерти.

***

Он проснулся от ощущения, что в него упёрлось нечто неприятное. Щурясь, открыл глаза, стиснул зубы в ожидании нежданных гостей и обнажённого оружия, но этого был всего лишь взгляд Розари. Осмысленный взгляд, полный негодования от того, что он сладко и беззаботно спит, а ей так плохо.

— Я тоже чувствую себя паршиво, — Кальдур вымученно улыбнулся.

Он ожидал, что она ещё немного и снова провалиться в сон. Но когда этого не произошло спустя привычные пару минут, он ощутил сначала тревогу, а потом и радость. Розари наконец-то приходила в себя.

— Слушай, прости, — затараторил он, — Нужно было отпустить тебя, и не брать в этот "полёт", ты была уже ранена, но...

Розари вздрогнула, скривилась, с трудом достала здоровую руку из под одеяла, провела трясущимися пальцами сначала по лицу, а потом по затылку, внимательно ощупывая голову. В её руке осталась прядь спутанных волос. Их было столько, что она вздрогнула и снова ощутила испуг.

— Тише, — Кальдур заставил себя успокоить голос. — У меня тоже выпадают. Слишком много сил убили. Голова уже целая. Но болит, думаю. Пройдёт, девочка. Потерпи немного.

— Что случилось? — с трудом и хрипом едва слышно проговорила Розари.

Это были первые её слова за неделю, и для Кальдура они были чем-то вроде медовой и бархатной праздничной настойки Дукха. Он поспешил к ней, подтянул бурдюк с водой, и придерживая его, дал ей напиться. Она пила сама и долго, делая паузы, и это было куда более отрадным зрелищем, чем поить её по капле через тряпочку в полубессознательном состоянии.