Кутузов
Шрифт:
Копыс. 20 ноября (2 декабря) 1812. […]
Я знал давно, что фельдмаршала считают человеком хитрым, но его наружность показывает доброту и откровенность. Он лишился глаза от пули, ему около шестидесяти лет, он говорит свободно по-французски, а его выговор сдается на немецкий, в его лице я видел поступки и обращение истинного патриарха!
Я также, может быть, нахожу его и хитрым, но вся его хитрость в честном смысле: он образован и хорошо понимает человека! Особенно есть один человек, которого фельдмаршал узнал и понял так хорошо, что привел его прямо в западню, из которой он вряд ли и вырвется. Князь все свои дарования посвятил Отечеству, но ничего не сделал для приобретения себе имущества и хотя он давно занимает весьма важные места, а все небогат!
В военное время он самый попечительный полководец; в Петербурге он наилюбезнейший человек, ищущий общественных удовольствий. Он всегда любил французов, и если теперь ведет против них неслыханно убийственную войну, то этого хотел Наполеон. […]
Копыс. 30 ноября (11 декабря) 1812. […] Фельдмаршал Кутузов мне сказывал, что давно уже поняли характер и даже сумасбродство Наполеоновы; что все были в том уверены, что он, перешедши Неман, не остановится, но устремится по обыкновению к дальнейшим завоеваниям. Ему уступали столько пространства, сколько было нужно для того, чтоб истомить его армию, ослабить и победить ее усталости или голодом; притом надеялись, что суровость климата и совсем ее уничтожит. […]
Фельдмаршал более всего удивлялся тому, с какою легкостью удались ему те хитрости, которыми он старался задержать Наполеона в Москве. «А с тем вместе, — присовокупил он, Мне смешны были все его требования на мир тогда, как он очевидно не имел уже достаточно сил к продолжению войны!» […] «Пюибюск, ты мог видеть, — сказал он мне, — как скоро армия ваша оставила Москву, я запер вам все те новые выходы, которыми вы хотели пробраться и даже отступил от принятого мною плана: избегать, как можно, сражений.
При Малоярославце я с вами сразился для того, что мне нужно было заставить вас идти тою дорогою, которая была опустошена вами же; я был уверен, что, кроме нескольких деревянных изб, вам разрушать уже более нечего.
Я приказал также графу Платову идти с боку подле вашего правого фланга; наша армия шла за вами, и одна ее часть, с левого вашего фланга, не допускала ваших фуражиров удаляться от дороги. Как пленных, так точно я и вас вел от Вязьмы до Смоленска; от меня зависело истребить вас еще до прибытия в сей город, но я, уверенный в вашей гибели, не хотел жертвовать для сего ни одним из своих солдат.
Ты видишь, что, с тех пор как ты со мною, через каждые три дня я даю им роздых и ежели бы провианта или вина у меня недостало, я бы тотчас остановился, заперся бы, и никто не посмел бы явиться перед моею армиею. Вот как мы, северные варвары, сохраняем людей!
Ваших лошадей я поморил с голоду, но я знал, что чрез сие вынужу вас бросить всю вашу артиллерию в Смоленске, так и случилось: вышедши из него, у вас не было более ни пушек, ни конницы; мой авангард с 50 пушками ожидал вас под Красным. Я желал истребить вас без сопротивлений, и потому приказал стрелять только по хвостам ваших колонн, конницу же пускать только на расстроенные ваши отряды.
Сам Наполеон помогал мне, он сверх моих ожиданий растянул свои корпусы так, что между ими было расстояние на целый день пути. Я не ходил с места четыре дня, и вот ваша гвардия и все корпуса, следовавшие за Наполеоном, постепенно мимо нас проходили, каждый для того, чтобы оставить половину своих солдат с нами. Поверь, что спаслось под Красным, то с великим трудом пройдет Оршу! Распоряжения мои сделаны до Березины, таким образом, что там должен быть конец путешествий вашей армии и ее полководца, разумею, если приказания мои исполнятся в точности.
Бесспорно, у вас были прекрасные солдаты, но многие остатки их приходили умирать при Красном, под нашими пушками: их мужество достойно было лучшей участи и лучшего начальника!» […] «Ну, — сказал фельдмаршал, — еще много может быть бедствий и кровопролитий, если Наполеон вырвется за Березину! […]
Вашим сенаторам для народного блага следует явно противиться Наполеону. Он явный враг его, он сумасшедший: доказательство тому — вся эта кампания! Если бы он захотел продолжать свои завоевания далее за Москву, то мы могли бы еще миль пятьсот уступить ему, но его силы уже истощились до Москвы.
Война, предпринятая им против государства, столь обширного, как Россия, есть такая глупость, на которую ни ваши старые генералы, ни Сенат, ни советники не должны были соглашаться».
Я отвечал фельдмаршалу, что мне неизвестно, сообщено ли было Наполеону сие намерение к первым государственным чинам, но что я знаю, как во Франции не переставали осуждать даже его нападение, сделанное им на Испанию, и за его упорство к продолжению сей войны, которая истощила нашу казну и погубила наших старых и самых опытных воинов. […] Известно также, присовокупил я, что Наполеон никому не дозволял противоречить своим военным предприятиям и что он не много согласовался со мнениями дел гражданских. […] «И так ваши образованные французы выбрали себе сокола из басни!» — это колкое замечание довершило наш разговор. Я сказал князю, что по занятии Смоленска мы хотели остановить тут армию для прикрытий Польши, и притом рассказал ему подробно весь план, который намерены были в главной квартире привесть в исполнение 25 августа, то есть тот самый, про который я писал тебе в письме от 19 августа. Фельдмаршал согласился, что в то время ничего опаснее нельзя было придумать для России, но он еще присовокупил к сему:
«Я не думаю, чтобы сей план был изобретением Наполеона, слишком привыкшего к коротким кампаниям, да и нельзя думать, чтобы он решился употребить два года на побеждение одного государства. Кто его знает хорошо, тот может быть в том уверен, что в его предприятиях не имеет места то, чего требуют время, терпение и рассудительная медлительность». […]
1-го декабря явился я к светлейшему. Как главная квартира видимо изменилась! Вместо разоренной деревушки и курной избы, окруженной караульными, выходившими и входившими в нее должностными людьми и проходившими мимо войсками, вместо тесной горницы, куда прямо входили из сеней и где видали мы светлейшего на складных креслах, рассматривавшего планы во время борьбы своей с гением величайшего завоевателя всех веков, я увидал улицу и двор, уставленные великолепными каретами, колясками и санями.