Чтение онлайн

У меня судоку-зависимость. Сейчас ведь почти всем знакома игра с девятью квадратами, в которой все дело решают концентрация и логика. Первая брошюрка с этими головоломками несколько месяцев провалялась в моей рабочей комнате, и я к ней даже не притронулась. Мне прислала ее мама, и меня подарок скорее раздосадовал, чем обрадовал. К вычислениям у меня душа не лежит, и лишь гораздо позже я заметила, что дело тут вообще не в вычислениях.

Тем не менее в каникулы на Троицу — это была моя первая экскурсионная поездка по городам в одиночестве — я прихватила эту брошюрку с собой. Решила, раз уж выпал такой случай, проверить, что же это за головоломка, пользующаяся такой популярностью, а потом с легким сердцем и выбросить ее. Но вот чудо: отупляющее время ожидания в аэропорту и в воздухе в разгадывании пронеслось так быстро, как ему и положено, — на лету.

Мое одинокое путешествие было полной неудачей, но на третий день в Будапеште я купила себе новую брошюрку с судоку — и уже не могла остановиться. Простыми задачками для начинающих я скоро стала пренебрегать, зато решать задачки средней сложности навострилась. И только самые трудные решаю не с ручкой, а с карандашом и ластиком, чтобы можно было исправить неверную цифру.

В какой-то момент я заметила, что потеряла связь с кругом моих друзей, перестала ходить на хор и на йогу, а тетрадки с классными работами все дольше и все более внушительными стопками лежат у меня на столе непроверенными. Всякую свободную минуту я хватаюсь за судоку, а газеты и иллюстрированные журналы покупаю уже не из-за содержания, а только по качеству их судоку. И мой компьютер, который раньше я использовала редко, служит мне для скачивания все новых вариаций.

Я и сама не знаю, что мне это, собственно, дает, когда я быстро и безошибочно — и все быстрее и бозошибочнее — справляюсь с заполнением пустых клеток. Чувство счастья от этого не возникает, скорее настойчивая потребность тут же приступить к следующей таблице судоку. Меня мучает совесть из-за моего нового хобби, если можно так это назвать. В принципе я его стыжусь и никому не хотела бы о нем рассказывать. Да и кому это интересно? Как учительнице словесности мне сразу приходят на ум строчки одного стихотворения:

Умрешь, и скроются в пыли

Шагов твоих следы

[1]

.

Однажды посреди скучного и вялого урока родного языка я заметила, что один ученик без стеснения ломает голову над таблицей судоку, задумываясь над каждой цифрой. Я коварно подкралась к нему сзади и выдернула листок у него из рук. Пока класс выполнял письменное задание, я заполнила табличку до конца и после урока молча вернула ее мальчишке.

Я не сделала Мануэлю замечания, но доказала ему, что я быстрее его. Больше он на моих уроках никогда не осмеливался заполнять цифровые ряды, однако это тайное увлечение с тех пор связывало нас. Мне давно уже бросалась в глаза рассеянность этого пубертатного подростка. По большей части он безучастно сидел на своем стуле, накручивая на указательный палец прядку волос.

В учительской у нас часто сплетничают, в основном о пустяках. Например, мои коллеги-мужчины то и дело пренебрежительно отзываются о маленьких «Лолитах», как они называют между собой любительниц носить короткие майки, оголив пупок и поясницу. Скорее всего, своим язвительным осуждением они хотят затушевать собственную похотливость. Я же предпочитаю помалкивать и думать о своем.

Подростковая мода становится все раскованней, не в последнюю очередь для того, чтобы эпатировать педагогов и воспитателей. Татуировки, пирсинг, стикеры, клейма, сползающие брюки, слишком тесные, слишком просторные или слишком откровенные майки — все это прельщает не только девочек, некоторым мальчишкам тоже хочется выделиться подобным образом. Другие подростки, наоборот, ходят как начинающие банкиры или образцовые монастырские воспитанницы. В конце они все это перерастают. Я сама в школьные годы находила красивым длинное — до икр — вышитое индийское платье, но оно, к моему великому огорчению, настолько понравилось моей матери, что она купила себе такое же, отбив у меня тем самым всякую охоту его носить. Может, посоветовать этот рецепт измученным родителям: пусть татуируются и дырявят себя, как их дети, чтобы отравить им радость.

На мой взгляд, Мануэль отличается от всей своей компании, с которой тусуется на переменах. Он, почти как все, носит джинсы и кроссовки, но — если не считать сверхдлинного шарфа и маленьких круглых очков — на нем нет ничего модного и никаких нательных украшений.

Юлиан, его лучший друг, тоже держится особняком. Из-за голоса одноклассники прозвали его «теткой». У него как раз ломается голос, и его альт одновременно высокий и хриплый. Можно принять его за старческое дребезжание, когда он говорит. Может, дело еще и в том, что Юлиан растет у бабушки и поневоле приноравливается к ней. Его бабушка — необычная женщина. Она входит в число «старозеленых», связана с антиглобалистской сетью «attac» и на последнем родительском собрании была единогласно (как это часто бывает, безальтернативно) избрана председателем. Она отнеслась к выборам хладнокровно и при этом невозмутимо вязала черно-красный жакет, который называла ламберджеком. До меня дошли слухи, что она регулярно выполняет домашние задания с Юлианом и Мануэлем и при всяком удобном случае подстрекает их к революции.

Почему Мануэль подружился именно с Юлианом, догадаться нетрудно. Эта удивительная бабушка и есть центр притяжения. Как раз она и связала для своего внука и его друга эти благородные шарфы: не из шерсти, а из шелковой пряжи изысканной расцветки.

Мне иногда так и хочется погладить Мануэля по темным кудрям: не прощупываются ли там зачатки маленьких рожек. Он напоминает мне картину, что висит в спальне моей матери: козлоногий Пан, который, прячась в камышах, подкрадывается к нимфам.

Я вполне могла бы быть его матерью. По каким-то причинам его родная мать живет в другом городе. Отец Мануэля рассказал мне об этом в один из приемных дней, которые мы устраиваем для родителей. В отличие от сына он слегка приземистый и, возможно, старше остальных отцов нашего класса. Пальцы на обеих руках у него унизаны кольцами. Хоть ему и далеко до шарма его отпрыска, тем не менее он очень привлекательный.

Классные руководители должны сохранять объективность. Я не говорила с его отцом о мечтательности Мануэля во время уроков. Речь у нас шла о школьной успеваемости, которая у него по некоторым предметам оставляла желать лучшего. Отец спросил, не могу ли я давать ему дополнительные уроки по французскому языку. Я в принципе отказываюсь от репетиторства у своих учеников, потому что при этом легко устанавливается слишком доверительная атмосфера, а в итоге можно потом заслужить упреки в особой благосклонности к «своим». Кроме того, я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я живу. Это никого не касается. Отцу Мануэля мой отказ был не вполне понятен, но он не стал настаивать. Я порекомендовала ему свою коллегу.

Биргит охотно бралась за дополнительные натаскивания. Я до сих пор помню, как попросила ее позаниматься с Мануэлем. Было теплое начало лета, и Биргит уже успела аппетитно загореть и благоухала майскими ландышами. На ней было новое светлое платье, провокативный корсаж которого должен был невольно наводить мужчин на мысль, как бы его развязать. К счастью, мы сидели при этом разговоре у нее на открытом балконе. Правда, на следующий день она явилась с этим корсажем и в школу, где коллеги так и таращили на нее глаза.

Мы с ней одного возраста, но я разведена, в то время как Биргит замужем за Штеффеном Тухером. Наши мужья были настолько дружны, что раньше мы вместе проводили отпуск в Провансе, где мы, учительницы, щеголяли перед Гернотом и Штеффеном своим беглым французским. Между нами говоря, у меня запас слов богаче, чем у моей коллеги. Но после развода с совместными поездками было, к сожалению, покончено, потому что какая же одиночка будет разъезжать с супружеской парой?

Я почти ревниво относилась к тому, что отныне Биргит два раза в неделю сидела в своей рабочей комнате с моим маленьким фавном.