Кукольник
Шрифт:
А третий, самый странный, наблюдал за первыми двумя, обозревая и рубку, и вселенский мрак на обзорниках, прошитый жемчужной дымкой, и скалы фьорда-нелюдима, проступающие сквозь туман, и маслянисто-черную воду, кипящую за бортом, за которой крылись бездонные провалы глубин…
Туман тянул к галере седые пряди щупалец.
Звезды гасли в призрачной мгле, подбиравшейся к кораблю.
Тихо переговаривались навигаторы, вытирая вспотевшие лбы; соблюдая тишину, обменивались взглядами рулевые, без слов понимая друг друга. Звездолет крался по проходу сквозь хищное облако; галера с осторожностью вора плыла по извилистому фарватеру. Впередсмотрящие, радары и сканеры старательно изучали окружающее пространство, где таилась невидимая, размытая, но оттого еще более пугающая угроза.
Ничего не происходило.
Совсем ничего.
— Четвертушечку прошли…
— Молчи! Сглазишь!
— Справа по курсу — вихревик!
— Выполнить маневр уклонения. Семь градусов лево на борт. Скорость снизить до 0,5… Так держать.
Как победить, задавить, заставить отступить страх, если липкие капли пота градом катятся по щекам? Если в животе чмокает тянущая, гулкая пустота, готовая всосать тебя с потрохами и сделать вывертнем? Если мысли путаются, а дыхание становится частым и судорожным, как у собаки на жаре?
Надо занять себя чем-нибудь.
Отвлечься.
Не думать о бездне за хрупкими стенами скорлупки, бросающей вызов Космосу.
Как может отвлечься раб, застывший в кресле, намертво вцепившись в черные рукоятки энергоприемников? Раб может вспоминать. Память — страна, над которой не властны киттянские судьи, испуганные навигаторы, всемогущий хозяин и никто во всей Вселенной!
Впервые труппа покидала Сечень, отправляясь на гастроли.
«Вертеп» сгрудился в зале ожидания, у стены, под рекламой «Любельских пряников» — без которых, если верить грудастой матроне с пряничной бомбой в руках, не складывалась жизнь и нарушался обмен веществ. Вокруг театра кипела жизнь: люди сдавали багаж, регистрировали билеты, прятали в бумажник посадочные талоны, дымили в баре курительными палочками и усыпляли домашних животных, чтобы получить своих любимцев разбуженными и бодрыми на другом конце Галактики.
Насмерть перепуганные обилием народа в космопорте, молодые невропасты жались друг к дружке, с опаской косясь по сторонам. Когда мимо проходил таможенник в форме или стюардесса в пилотке, лихо сдвинутой набекрень, они вздрагивали так, словно таможенник шел их арестовывать, а на стюардессе, кроме пилотки, больше ничего не было.
Хмурился Степашка, полагая себя за старшего в отсутствие пана директора. Ответственность давила на плечи бывшего йонаря; Степан горбился, но терпел. Вертел головой конопатый Никита, готовый кинуться на любого обидчика. Емеля с Наталкой дожевывали взятый в дорогу каравай черного хлеба, сдабривая его ломтиками заранее нарезанного сала. Они не сомневались, что в дороге их станут морить голодом и, возможно, заморят до смерти, если не принять меры.
К салу мало-помалу подтягивались бутафор Васька с костюмершей.
Одна Анюта, удрав от коллег, бродила по безналоговому магазину «Duty free», шалея от роскоши, вываленной на зеркальные полки. Денег у Анюты, разумеется, не было. Но продавщицы, видя счастье, озарявшее лицо стройной блондинки, втихомолку посмеивались и даже подарили ей пробничек недорогих духов.
Лючано наблюдал за труппой издали, не вмешиваясь.
Пусть привыкают.
Выездные справки на всех он оформил заранее.
Пять минут назад его наконец оставил в покое профессор Штильнер. Свалившись в космопорт, как снег на голову, профессор нашел «Вертеп», уже прошедший к тому времени таможенный и паспортный контроль, чудом прорвался за пограничный заслон — и бросился Лючано на шею.
— Друг! Друг мой! Вы великий человек!
«Не бить же ему морду… — мрачно думал Тарталья, стоически терпя объятия и поцелуи Штильнера. — Человек проводить пришел, а я ему — раз, и по уху!.. нехорошо, некрасиво… Ну, прожектер, ну, разоритель — но ведь отыскал, примчался, вот, успехов желает…»
С чего профессор вдруг возлюбил «пана директора», он не знал.
И знать, откровенно говоря, не хотел.
Чтобы избавиться от космобестиолога, пришлось выдержать девятый вал высоких чувств — и, что оказалось гораздо труднее, выслушать длиннейшую лекцию про аналогии между антисами и флуктуациями континуума.
— Вы меня поймете, друг мой! Это две ветви эволюции, идущие навстречу друг другу! Макрокосм Вселенной в своем вековом сне рождает чудовищ, которые, эволюционируя, движутся к познанию микрокосма, то есть нас с вами! В свою очередь, кипящий микрокосм, обгоняя ленивую телегу эволюционного прогресса, выплескивает навстречу антисов, способных на контакт с неведомым. Да, первые встречи — это всегда войны! Но однажды мы сольемся на просторах космоса, нащупав пути единения…
За неимением подходящей флуктуации Штильнер сливался с Лючано, сгребая его в охапку, и продолжал выступать. Вокруг них мало-помалу собиралась толпа; кое-кто комментировал, кое-кто тыкал пальцем, остальные просто глазели.
Сбежать помог вызов от Мальцова. Плохо себя чувствуя, граф не имел возможности прибыть в космопорт лично, поэтому ограничился связью через уником. Извинившись, Лючано отошел в сторонку и долго смотрел на объемное изображение, возникшее над эмитором.
Оба молчали.
Все, что хотел сказать Аркадий Викторович, он уже сказал вчера.
— Удачи! — наконец произнес Мальцов. — Удачи, голубчик! Пишите, не забывайте старика. Ладно, долгие проводы — долгие слезы…
И отключился.
Оба еще не знали, что очень скоро Аркадию Викторовичу придется давать вольную Степану Оселкову, потому что осужденный киттянским судом Лючано Борготта более не сможет выполнять обязанности директора «Вертепа».
Что ж, завтра — это то, в чем мы зачастую уверены и потому ошибаемся с завидной регулярностью.
— Рост возмущений континуума!
— Третий уровень… четвертый…
— На сканере множественные флуктуации.
— Определить количество, класс, скорость и траектории движения. Плазматоры к бою! Режим панорамного накрытия. Включить комплексное экранирование корабля!
Хор взволнованных голосов выдернул Лючано из глубин воспоминаний, вернув одновременно в навигаторскую рубку и на палубу гребной галеры.
Объемное изображение пространства, окружающего корабль, дергалось на обзорниках, шло волдырями и рытвинами. Мутные пятнышки звезд, едва различимых сквозь газопылевую вуаль, плясали безумную тарантеллу. На мерцающем фоне проступали зловещие кляксы, обретая глубину и плоть, превращаясь в жадно пульсирующие энерговоронки.