Чтение онлайн

Вот так и живет провинциальная бригада жандармерии.

Обстановка весьма типичная для жаркого утра на излете весны: шеф в отсутствии, сотрудники расслабились, не слишком усердствовали с делами, а теперь злятся друг на друга. Все, кроме Циглер, были старожилами бригады и за месяц отсутствия нового шефа успели вспомнить, насколько легче протекала жизнь без нее. Циглер знала, что у подчиненных есть все основания для недовольства: штат недоукомплектован, приходится дежурить по ночам, в выходные и праздники, зарплату не повышают, семейной жизни никакой. А еще — устаревшее оборудование, обветшавшие помещения и изношенный автопарк, а политики ходят гоголем и обещают сделать борьбу с преступностью главнейшим делом жизни! В розыске Циглер привыкла быть «одиноким ковбоем»; теперь ей придется сделать над собой усилие и собрать слаженную команду.

«Придержи лошадей, старушка. Ты иногда бываешь редкостной занудой. И не забудь принести завтра утром круассаны. Может, мне еще и в сортире ими поруководить?»

Ирен хихикнула, взглянула на стопку папок на столе и нахмурилась: кражи из автомобилей, езда в пьяном виде, грабежи, угоны, нанесение ущерба окружающей среде. Пятьдесят два зарегистрированных преступления — и всего пять раскрытий. Гениально. Она гордится своим личным рекордом, как-никак 70 % — выше, чем повсюду по стране. Сейчас ее больше всего волновали два дела. Первое — об изнасиловании. Единственное, что им известно, — это марка, цвет машины и наклейка на заднем стекле, детально описанная жертвой. Она сразу поняла, что ее подчиненные не хотят слишком утруждаться и намерены ждать появления новых элементов, пока дело не сдвинется с мертвой точки.

Вторым было дело банды, специализирующейся на краже банковских карточек. Преступники много месяцев назад действовали в их районе, используя технику так называемой «марсельской петли». В банкомат засовывали кусок игральной карты, пачку из-под сигарет, билет на автобус или метро, чтобы кредитная карта застряла в приемнике. Один из преступников, изображающий сотрудника банка, подходил к жертве и предлагал несколько раз набрать пин-код, после чего приглашал пройти в здание и забрать карту, которую якобы проглотил банкомат. Сообщник хватал карту и успевал снять деньги и сделать покупки до того, как ее блокировали. Циглер заметила, что за четырнадцать месяцев преступники три раза «задействовали» один и тот же банкомат, что не могло быть простой случайностью. Она записала на листке бумаги:

Дверь в кабинет была приоткрыта, и Циглер услышала, как один из ее людей ворвался в комнату и возбужденно воскликнул:

— Вы только послушайте, парни!

Она решила, что одно из многострадальных дел наконец-то сдвинулось с мертвой точки, но продолжение ее разочаровало:

— Судя по всему, Доменек решил поставить Анелька на игру с Мексикой.

— Вот дерьмо, быть того не может! — возмущенно заорал кто-то.

— И Сидни Гову тоже…

Ответом стал стон разочарования. Циглер подняла глаза к потолку, под которым крутились лопасти огромного вентилятора, разгоняя горячий воздух. Ее мысли вернулись к статье в газете, купленной в аэропорту. Папки с делами ждали ее возвращения целый месяц, подождут еще немного. Ей нужно кое-кого повидать.

Марго сворачивала сигарету, зажав в зубах мундштук, и то и дело поглядывала на другой конец двора, где кучковались второкурсники. Сегодня она едва дождалась окончания лекции ван Акера, хотя обычно ей было очень интересно на этих занятиях. Особенно когда профессор пребывал в дурном расположении духа — то есть почти всегда. Франсис ван Акер был садистом и деспотом и обладал сверхъестественным чутьем на посредственность. Франсис ван Акер ненавидел заурядных людей. Еще он терпеть не мог трусов, соглашателей и раболепных подпевал. Когда случался «плохой» день, он находил козла отпущения, и по аудитории распространялся запах крови несчастного. Марго наслаждалась видом перепуганных однокурсников. У них развился такой инстинкт выживания, что, как только преподаватель появлялся на пороге, каждый точно знал, собирается ли акула охотиться. Марго, как и все остальные, узнавала настроение ван Акера по взгляду голубых глаз и оскалу тонких губ.

Подлизы ненавидели ван Акера. Ненавидели и боялись. В начале учебного года они совершили трагическую ошибку, уверившись, что сумеют умаслить преподавателя своими «курбетами». Увы, профессор не только оказался нечувствителен к лести в любых ее проявлениях, но и заставил их дорого заплатить за ошибку. Больше всего он любил охотиться на тех, кто компенсировал недостаток способностей (по меркам марсакской элиты, разумеется) излишним рвением. Марго в их число не входила. Девушка не знала, ценит ли ее ван Акер за то, что она дочь своего отца, или потому, что в тех редких случаях, когда он, так сказать, «пробовал ее на зуб», она отвечала тем же. Франсису ван Акеру нравились те, кто умел давать отпор.

— Сервас, — сказал он этим утром, заметив, что мысли Марго витают где-то очень далеко, — мой рассказ вас совсем не интересует?

— Ну что вы… конечно, интересует…

— Так о чем я говорил?

— О консенсусе, существующем вокруг некоторых произведений, и о том, что, если на протяжении веков множество людей сходились во мнении, что Гомер, Сервантес, Шекспир и Гюго — мастера высшего разряда, значит, фраза «на вкус и цвет товарищей нет» — софизм. Если принять за данность, что равноценности не существует, то дешевка, которую реклама втюхивает публике как искусство, массовое кино и повсеместный меркантилизм, не может быть приравнена к великим творениям человеческого разума, а элементарные принципы демократии неприемлемы в искусстве, где лучшие осуществляют безжалостный диктат над посредственностями.

— Разве я употребил выражение «равноценности не существуют»?

— Нет, мсье.

— Так не приписывайте их мне, уж будьте так любезны.

В аудитории раздались глумливые смешки. Так случалось всякий раз, когда гнев громовержца падал на голову одного из студентов. Смеялись в первом ряду. Марго показала обернувшимся средний палец.

Она глубоко затянулась, в очередной раз отравив никотином свои молодые легкие, и посмотрела на троицу Давид-Сара-Виржини. Они встретились взглядами, и Марго не опустила глаз. Этой ночью она решила, что выберет совершенно другую тактику. Более… решительную. Спугнет дичь. Она не только не станет прятаться, но и постарается усилить их подозрения, заставит думать, что ей что-то известно. Если виновный среди них, он может почувствовать опасность и сорваться.

Тактика, не лишенная риска.

Опасная тактика. Но другого выхода нет: невиновный в тюрьме, и время поджимает.

— Где это было снято? — спросил Стелен.

— В Марсаке. Рядом с озером… На опушке леса. На границе с садом Марианны Бохановски, матери Юго.

— Буквы обнаружила она?

— Нет, я.

Глаза Стелена округлились.

— Как ты там оказался? Что-нибудь искал?

Сервас предвидел этот вопрос. Отец как-то раз сказал ему, что лучшей стратегией во все времена была правда, как правило, она гораздо неудобней для окружающих, чем для того, кто ее говорит.

— Я провел там ночь. Мы с матерью Юго старые знакомые.

Теперь на майора смотрели все.

— Чертов проклятый идиот… — пробормотал Стелен. — Она — мать главного подозреваемого!

Сервас счел за лучшее не отвечать.

— Кто еще в курсе?

— Моего присутствия там этой ночью? Пока никто.

— А если она решит использовать это против тебя? Расскажет своему адвокату? Ты понимаешь, что дело передадут жандармам, как только новость дойдет до ушей следователя?

Сыщик вспомнил очкастого адвоката, который накануне ночью требовал свидания с Юго, но промолчал.