Круг
Шрифт:
– Никак не уймешься?
– Больно медленно растут. Может, травы какой попить?
– Я вот тебе дам траву! Делом займись! И перестань таскать покров с головы! Без того красивая!
– А вдруг…
– Дура! Чем боишься Безрода испугать? Пугал дурак ежа голым задом!
– Но…
– Я же сказала – красивая! И головочка у тебя круглая и ладная. Ты другого бойся.
– Чего?
– Выглядишь чудно, и как бы с непривычки Сивый… – Старуха заговорщицки оглянулась, наклонилась к самому уху Верны и зашептала.
– Да-а-а? – протянула та и густо покраснела.
– Ишь зарделась, – улыбнулась ворожея. – Дело молодое. Самой впору бежать на край света! И на меня, дряхлую, женишок сыскался! Что делать, как отбояриться – ума не приложу.
Обе рассмеялись.
Гюст перевязывал Тычка в дружинной избе, Стюжень – Безрода в бане.
– Как раны?
– Лед сошел, и ладно.
– Холод чувствуешь?
– Мне теперь без него никак, – осторожно пожал плечами. – Ледованов приемыш.
– Через годик последние клочья Потусторонья развеет теплый ветер, растопит солнце.
– Уеду.
Ворожец укоризненно поджал губы, легко покачал головой.
– Уедем. – Сивый поправился. – Два сапога пара, гусь да гагара.
– Да, нельзя вам долго среди людей. Не случилось бы непоправимого. А белый свет велик, не вдруг и обойдешь. Свози Верну к отчему берегу.
Кивнул. И туда тоже.
– Не спускай с нее глаз.
Промолчал. Будто надвое жизнь расчертило. Как понял? Дышится по-другому, смотрится, вздыбленная шерсть улеглась. Едва срезала Верна узел на волосах, с тем узлом будто другой распустился – внутри. Словно не дышал все это время, бился на пределе.
– Расскажи о том дне.
Ворожец не стал уточнять, Сивый и так понял.
– Пока силы были, держался. Потом ровно дно у бочки выбило – опустел враз. Биться от заката до рассвета тяжело. Не понимал, как такое возможно. Думал, сказки.
– А теперь?
Мотнул головой.
– Лучше бы сказкой осталось. Когда перед глазами потемнело и вокруг сгустился туман, повернулся туда, откуда холодом несло.
– А дальше?
Безрод вздохнул, поморщился. Неприятно вспоминать.
– Я нырнул туда первым, он – вторым. Пробыли всего ничего, а уже закат.
– В Потусторонье нет времени. И за силу платишь дорогой ценой.
– Сполна расплатился, – оглядел себя, похлопал по бокам.
– Отъешься, босота. – Стюжень щелкнул его по лбу. – Верна откормит. Вон, пылинки с тебя сдувает. О чем задумался?
– Ничто не случается просто так. – Безрод задрал голову, устремил взгляд в небо. – Всегда для чего-то. В Понизинку занесло – отогрелся подземным жаром. Убежал подальше от людей, пришел сюда, нашел мать.
– И дальше пойдете, – вздохнул Стюжень.
– Через месяц смогу держать нож, через два – меч.
– Главное, ешь.
– Ем…
– Ты это… – В утро отхода Гюст решительно встал на пороге бани и окинул Верну недовольным взглядом. – Бабские одежки сними пока. Переоденься в мужское. На граппре пойдем, а Улльга баб не любит.
– Ясну тоже заставишь в мужское влезать? – улыбнулась.
– Одна баба – не две, – буркнул кормщик, подмигнул Безроду, вышел.
Душистый хлеб отпустили на море. Должен был напитаться морской водой, уйти на дно, а не так вышло. Унесло волнами в открытое море, и вскоре каравай видно не стало. Гюст повеселел.
Ушли в море без лошадей. Оставили в конюшне. Задали корма на несколько дней. Послезавтра же придет ладья и заберет одного к одному десять коньков. Безрод сидел рядом с Гюстом, как будто порозовел. Попутный ветер без устали тащил граппр к берегу, морскую гладь рябили некрупные волны. Еще до заката дальнокрай потемнел, полоса сделалась черна и жирна, потом и берег показался. Дозорная ладья встретила еще в море, проводила до самого Сторожища. Ровно привидение, Улльга входил на пристань, сопровождаемый всеобщим молчанием.
– Чего замерли? – рявкнул Гюст, швырнул в кого-то огрызок яблока. – Не признаете?
– Никак ты, оттнир? – Здрав Молостевич приложил руку к глазам. – Где тебя носило?
– Где носило, там теперь нет! Несите багры, на веслах никого. Приставать будем!
– Чудно как-то. – Стражник развел руками. – Перед вами холодный ветер налетел. Пылищу поднял. Была бы со мной теплая верховка… Вот и думаем, к чему бы?
– Потом объясню! Багры тащите!
Подтянули корабль к мосткам, кинули сходни. Первым сошел на берег Стюжень. Всего пять боевых ладей стояло у причала, остальные ушли походами или дозором, Улльга – шестой. Кое-кто из парней нашелся в эту пору на пристани, весть о прибытии Улльги разнеслась по берегу с быстротой молнии. Голову сломали, куда подевался Гюст со своим граппром. Приставали с расспросами к Отваде, а тот многозначительно отмалчивался, дескать, сам знаю, вам не скажу. Прибежали Рядяша, Неслух, Прям, Вороток.
– Где был? Куда, старый, подевался? Обыскались, думали, сквозь землю провалился! Верховный ворожец – не иголка в стоге сена! Потеряться не может.
Стюжень многозначительно потряс пальцем, приложил руки к губам, крикнул:
– Спускайся!
Когда на сходни ступили Тычок с Ясной, дружинные потеряли дар речи. Тычок?! Здесь?! Ведь с Безродом ушел! Значит… Рядяша взбежал на сходни, ровно малых детей, подхватил стариков, каждого в руку, и снес наземь. Парни одним махом взлетели на борт и, потрясенные, замерли. Какая-то красивая баба помогает встать… Безроду! Сивый корячится, будто ранен, и узнаваемо ухмыляется.
– Воевода! Жив?!
– Какими судьбами?..
– Не может быть!..
Верна с опаской следила за бурным изъявлением радости и кусала губы. Как бы не помяли. Этот здоровенный может легко раздавить, а тот, просто немыслимый бугай, и вовсе сломает, не заметит. Неслух, точно перышко, подхватил Сивого на руки и закружил по палубе, выкрикивая:
– Ого-го! Здравствуй, сват!
Парни налетели, Безрода и видно не стало. Новоиспеченная невеста удивленно поглядывала на буйство. Ничегошеньки о тебе не знала, где жил, с кем кровь лил. Воеводой зовут… Целый город на руках носит, здравицы кричат! А подумать только, год назад никчемой считала, кусала по поводу и без повода. Кто же ты, Сивый?.. Ничего, впереди прорва времени, все наружу вылезет, ничто не утаится.