Круча
Шрифт:
— Лермонтов, Пензенской нашей губернии писатель. Вулич любил в карты играть, а на женщин там или барышень вовсе никакого внимания не обращал.
— Расскажи, расскажи!
С печки спрыгнули, из угла подошли к столу.
— Эти карты — хуже нет! — вздохнула Груня, когда Алексей рассказал, как поручик Вулич даже ночью, в цепи, во время перестрелки, отыскивал партнера, чтобы уплатить карточный долг. — Вон Нигвоздята только и знают в двадцать одно лупить. Откуда они только деньги берут играть? Вчерась пришли к тетке Дарье и нам посиделки сорвали.
Рассказ подошел к тому, как Вулич снял со стены первый попавшийся пистолет и приложил к своему виску. Слушательницы взвизгнули. Курок осекся без выстрела, и раздались восклицания:
— Слава те господи!.. Нешто можно! А если б он был заряжен?
— Вот точно так кто-то и сказал тогда: «Иду на спор, что пистолет не заряжен!» — «Посмотрим, — говорит Вулич, — заряжен он или нет». И целится в фуражку, — на стене висела. Бац! Дым на всю комнату!.. Фуражка с гвоздя долой.
— Заряжен был?! — воскликнул Тимоша.
— Да. Ну а теперь Вулич взял со стола червонцы, спорил на которые, и пересыпал себе в кошелек.
— Кабы не осечка, себя бы убил! — говорили девушки.
— А то как же! На то и спор шел на червонцы. Либо пан, либо пропал.
— Выходит, червонцы и раньше были? Не только при советской власти?
— Это золотые монеты называли тогда червонцами, нам Людмила Андревна из одной книжки читала…
— Ну, досказывай! — теребил Алексея Тимоша.
В это время на крыльце раздались грубые голоса и смех. В избу ввалились четверо парней.
— Вот, опять принесло их, — сказала Груня, увидев Семена и Фетиса Нигвоздёвых. — Опять сядут в карты играть.
Она поднялась и скользнула в сени. Алексей ждал, что Семен начнет к нему приставать, но тот молча стал курить за печкой. Его товарищи подсели к девкам. Выпившие, они явно не были расположены слушать рассказы.
Груня, выглянув из сеней, поманила Алексея с Тимошей, и они вышли.
— Скорее уходите отседа! — шепнула она в темноте. — Вас бить хотят! Тетка Параня сама им сказала: «Только не у меня…»
— Постой, ты слыхала, что хотят бить?
— Нет, я слыхала, как Параня сказала Фетиске: «Только не у меня». Стало быть, хотят тут вас избить. О чем же еще?
— Может, у самой Парани спросим? — предложил Тимофей.
— Нешто она сознается? Побоится.
— Тогда пойдем к тетке Дарье. По дороге дослушаем. Ладно?
— Пойдем.
Кроме Груни с ними ушли еще три девушки.
— Ты мне дай самому почитать про этого Вулича! — просил у Алексея Тимоша.
Ночь была темная, непогожая. Ветер, доносивший издали обрывки гармони, разрывал слова, и девушки, чтобы лучше слышать Алешин рассказ, шли впереди него, сцепившись тесной кучкой, оборачиваясь.
По дороге наткнулись на Федюню.
— А! Ты еще с девками ходишь? — недружелюбно сказал он, присматриваясь и узнав Бабушкина.
— Чего шляется в темноте? — ворчала Груня. — Так и несет от него за версту самогонкой… А с кем это он шел?
— Что ты, не узнала? — отвечали ей. — С Фомичом, кооператором нашим.
Много раз потом пересказывали друг другу вареженцы, как это все в тот вечер случилось.
Кто-то из девушек, оставшихся у Парани в избенке, слышал, как ночью в сенях парень, войдя с улицы, сказал кому-то тихонько:
— Готов!..
Девушки узнали в парне горбуна Фетиску Нигвоздёва. Он со своим братом час тому назад ушел от Парани следом за Алешей Бабушкиным, а теперь вернулся. Что значило «готов», они не поняли и тут же об этом забыли.
Между тем Алексей с Тимошей и девушками пришли в избенку Дарьи, на нижнем порядке села. Там был еще народ, и Алешу хотели заставить повторить занятный рассказ. Глядь, и тут появился Фетиска с парнями. Как давеча его старший брат у Парани, он задымил цигаркой и курил в углу, прислонясь к выбеленной печке-голландке.
Разговаривали тихо, не пели, хозяйка, Дарья, спала в глубине избы на кровати.
Груня Пронина сидела рядом с Алексеем на лавке у окна, как вдруг ее оглушило и опалило: в разбившееся окно хлестнуло огнем и дымом…
Лампа на столе погасла, а Бабушкин как сидел, так и повалился на земляной пол избы лицом вниз.
Девки, визжа, кинулись вон из избы. Груня, поняв, что в Алексея стреляли, нагнулась к нему и, став на колени, пыталась его поднять, а Тимофей хотел ей помочь, но Алеша вымолвил с трудом:
— Не трогайте… За доктором в Каменку… Скорей…
Тимоша в отчаянии побежал за лошадью, чтобы верхом скакать в Каменку. Дарья, причитая, искала спички.
Зажгли лампу и увидали, что Алексей лежит на груди, ладонь подложил себе под щеку и тяжело дышит.
— Пить… — попросил он, облизывая губы. — Знаю, кто меня…
Ему поднесли ковшик с водой, он неловко сделал глоток. Про кого он говорил «знаю кто», — его не спросили: кому охота набиваться в свидетели? А Груня сама знала, что только Нигвоздята с их дружками могли в Бабушкина стрелять, да и не до вопросов было ей, она обливалась слезами.
— Не задави его, сердешного! — жалостно причитая, оттаскивала ее за рукав Дарья.
На спине у Алексея проступало сквозь пиджак, расплываясь, мокрое пятнышко.
Изба опять наполнилась народом. Глядели на раненого, охали, плакали. Алексей лежал молча, бледный, с трудом дыша. Пот у него на лбу выступил, а пощупали лоб — холодный. На вопрос, плохо ли ему, повторил:
— Доктора…
Из Каменки, за три версты, Тимоша не мог быстро обернуться. Привели акушерку, которая жила в Варежке, уйдя по старости с работы в каменской земской больнице. Акушерка велела раненого раздеть, чтобы перевязать рану.