Чтение онлайн

Кленнэм тут же ответил на оба письма с помощью карандаша и записной книжки, удовлетворив просьбу отца и учтиво отклонив просьбу сына. Затем он отправил Мэгги с ответом, дав ей шиллинг, обещанный Типом в случае удовлетворительного ответа.

Когда он вернулся к Крошке Доррит и они прошли некоторое время вдвоем, она неожиданно сказала:

– Я думаю, мне лучше уйти. Лучше мне уйти домой.

– Не огорчайтесь, – сказал Кленнэм, – я ответил на оба письма. Вы знаете их содержание. В них нет ничего особенного.

– Но я боюсь, – возразила она, – оставлять его, боюсь оставлять их всех. Когда меня нет, они развращают, сами не сознавая этого, даже Мэгги.

– Она, бедняжка, взяла на себя самое невинное, в сущности, поручение. Если же хотела скрыть его от вас, то, без сомнения, только для того, чтобы избавить вас от огорчения.

– Надеюсь, что так, надеюсь. Но лучше мне идти домой. На днях еще сестра сказала мне, будто я так привыкла к тюрьме, что приобрела ее отпечаток и тон. Так и должно быть. Мне самой кажется, что так должно быть, когда я гляжу на все эти вещи. Мое место там. Мне лучше быть там. С моей стороны жестоко быть здесь, когда я могу сделать хоть что-нибудь там. Покойной ночи. Я пойду домой.

Все это вырвалось из глубины ее истерзанного сердца с таким мучительным выражением, что Кленнэм едва мог удержаться от слез.

– Не называйте тюрьму вашим домом, дитя мое, – сказал он. – Мне больно слышать, когда вы называете ее домом.

– Но это и есть мой дом. Где же еще я бываю дома? Могу ли я забыть о ней хоть на минуту?

– Вы никогда не забываете, милая Крошка Доррит, если представляется возможность сделать что-нибудь хорошее и полезное.

– Надеюсь, что нет. О, надеюсь, что нет! Но лучше мне оставаться там, гораздо лучше, гораздо достойнее. Пожалуйста, не провожайте меня – я дойду одна. Покойной ночи, господь с вами. Благодарю, благодарю вас!

Он чувствовал, что должен отнестись с уважением к ее просьбе, и стоял неподвижно, пока ее легкая фигурка удалялась от него. Когда она исчезла из виду, он повернулся лицом к реке и задумался.

Она во всяком случае, при всяких обстоятельствах огорчилась бы, узнав о письмах, но так ли глубоко, так ли неудержимо, как теперь?

Нет!

Когда она видела отца, выпрашивавшего подачку, прикрываясь своей изношенной мантией достоинства, когда просила не давать отцу денег, она огорчалась, но иначе, чем теперь. Что-то случилось именно теперь, что обострило и усилило обиду. Не замешался ли здесь тот, кто являлся в безнадежной, недосягаемой дали? Или это подозрение явилось у него просто в силу невольного сравнения мутной реки, бежавшей под мостом, с той же самой рекой выше по течению, где она так мирно струится мимо лодки, мимо камышей и водяных лилий, где все так спокойно и ясно?

Долго он думал о бедном ребенке, о своей Крошке Доррит: думал о ней, пока шел домой, думал о ней ночью, думал о ней, когда снова забрезжило утро. И его бедное дитя, Крошка Доррит, думала о нем – слишком много, ax, слишком много! – над тенью стен Маршалси.

Мистер Мигльс так ретиво принялся за переговоры с Даниэлем Дойсом от имени Кленнэма, что вскоре поставил их на деловую почву и однажды утром, в девять часов, зашел к Артуру сообщить о результате.

– Дойс очень благодарен нам за ваше доброе мнение о нем, – начал он деловой разговор, – и желает только одного: чтобы вы рассмотрели дела мастерской и как следует ознакомились с ними. Он дал мне ключи от всех своих книг и бумаг: вот они побрякивают у меня в кармане, и – сказал вот что: «Пусть мистер Кленнэм ознакомится с делом не хуже меня. Если из этого ничего не выйдет, он во всяком случае не обманет моего доверия. Не будь я уверен в этом заранее, я не стал бы и начинать с ним дела». Тут, как видите, – прибавил мистер Мигльс, – весь Даниэль Дойс перед вами.

– Он очень достойный человек.

– О да, конечно, без всякого сомнения. Странный, но достойный, хотя очень странный. Поверите ли, Кленнэм, – продолжил мистер Мигльс с добродушной усмешкой над чудачествами своего приятеля, – что я провел целое утро в подворье, как его там…

– Подворье «Разбитые сердца».

– …целое утро в подворье «Разбитые сердца», прежде чем убедил его приступить к обсуждению самого дела.

– Как так?

– Как так, друг мой? А вот как: лишь только я упомянул ваше имя, он отказался начисто.

– Отказался… иметь со мной дело?

– Лишь только я упомянул ваше имя, Кленнэм, он объявил: «Об этом не может быть и речи». – «Что вы хотите сказать?» – спросил я. «Ничего, Мигльс, только об этом не может быть и речи». – «Почему же об этом не может быть речи?..» Поверите ли, Кленнэм, – продолжил мистер Мигльс посмеиваясь, – оказалось, что об этом не может быть и речи, потому что на пути в Туикнем в дружеском разговоре с вами он упомянул о своем намерении найти компаньона. Он думал в то время, что вы заняты своими предприятиями и ваше положение является столь же незыблемым и прочным, как собор Святого Павла. «После этого, – говорит, – мистер Кленнэм может подумать, что я хотел забросить удочку под видом откровенной дружеской беседы. А этого, – говорит, – я не могу вынести, для этого я слишком горд».

– Я бы скорей заподозрил…

– Разумеется, разумеется, – перебил мистер Мигльс, – так я и говорил ему. Но мне целое утро пришлось урезонивать его, и вряд ли кто-нибудь, кроме меня (мы давнишние друзья), мог бы добиться толку. Да, Кленнэм, когда наконец это деловое препятствие было устранено, он стал доказывать, что я должен просмотреть книги, составить собственное мнение о деле, прежде чем толковать с вами. Я просмотрел книги и составил собственное мнение о деле. «За или против?» – спросил он. «За», – ответил я. «В таком случае, – сказал он, – теперь вы можете, дорогой друг, доставить мистеру Кленнэму возможность составить собственное мнение. А для того, чтобы он мог разобраться без всяких стеснений, совершенно свободно, я уеду на неделю из города». И он уехал, – заключил мистер Мигльс. – Таковы значительные результаты наших переговоров.

– Которые внушают мне, – сказал Кленнэм, – высокое мнение о его чистоте и…

– Чудачестве, – подхватил мистер Мигльс, – я думаю!

Это было не то выражение, которое хотел употребить Кленнэм, однако он не стал спорить со своим добродушным другом.

– Теперь, – сказал мистер Мигльс, – вы можете начать знакомиться с делом, когда вам вздумается. В случае надобности я могу дать вам то или другое объяснение, но постараюсь быть беспристрастным.

В то же утро они начали свои занятия в подворье «Разбитые сердца». Опытный глаз легко мог заметить кое-какие особенности в способе ведения дел мистером Дойсом, но почти все они сводились к каким-либо остроумным упрощениям и давали возможность достигнуть желанной цели более прямым путем. Что его отчетность запаздывала и что ему требовался помощник для расширения операций – было очевидно, но результаты всех его предприятий за много лет отмечались точно и без труда могли быть подвергнуты проверке. Не было ничего показного, рассчитанного на неожиданную ревизию, все имело строго деловой, честный, неприкрашенный вид. Расчеты и поступления, записанные его собственной рукой, не отличались щепетильной мелочной точностью, но всегда были ясны и толковы. Артуру пришло в голову, что более тщательно разработанная показная сторона бухгалтерской деловитости, как, например, в книгах министерства околичностей, только затруднила бы понимание дела.