Крик
Шрифт:
Обедня отошла, и народ был уже у дольменов за церковью, парами и группками, как водится издавна, ступая по нежному дерну. Помещик во весь голос толковал о Карле Мученике: «Великий человек, исключительно великий человек, но обманут теми, кого больше всех любил», а доктор спорил об органной музыке с пастором. Ребятишки гоняли мяч: «Давай сюда, Элси! Да нет, мне, мне давай, Элси! Элси! Элси!» Потом мячом завладел пастор и объявил, что нынче воскресенье. Пора бы знать. Он удалился, и они ему вслед корчили рожи.
Вдруг откуда ни возьмись появился некто и попросил разрешения присесть рядом с Ричардом. Завязался разговор. Незнакомец присутствовал на обедне и хотел обсудить проповедь. Тема проповеди была — бессмертие души; она заключала серию, начавшуюся сразу по Пасхе. Незнакомец не мог согласиться с посылкой проповедника, что душа всегда пребывает в теле. Почему бы это? Какая душе надобность участвовать во вседневных заботах плоти? Душа — это не мозг, не легкие, не желудок, не сердце, не ум, не воображение. Стало быть, она — сама по себе? И не естественней ли для нее пребывать не в теле, а вне его? Он не располагает никакими доказательствами, но он должен сказать: рождение и смерть так странно таинственны, что первооснова жизни должна располагаться вне тела, столь открыто демонстрирующего жизненный процесс. «Мы не можем даже, — сказал он, — с точностью установить миг рожденья и смерти. Вот в Японии, где я побывал, человек считается годовалым, едва он родился. А недавно в Италии один покойник… Но давайте лучше пройдемся среди дюн, и я с вами поделюсь своими выкладками. На ходу мне как-то привольнее говорится».
Ричард испугался, услышав эти слова и увидев, как незнакомец утирает лоб черным шелковым платком. Он что-то промямлил. Тут дети вышли из-за дольмена, подкрались к взрослым и разом, по условному знаку, рявкнули им в уши. И расхохотались. Незнакомец вспыхнул, открыл рот, как бы собираясь их отругать, обнажил до самых десен зубы. Трое ребятишек с воплями кинулись прочь. Но та, которую звали Элси, от страха упала и разрыдалась. Доктор, оказавшийся рядом, пытался ее унять. И все трое услышали из уст ребенка:
— У него лицо как у дьявола. Незнакомец нежно улыбнулся:
— Я и был дьяволом не так давно. На севере Австралии. Я провел там с черными двадцать лет. «Дьявол» — самое подходящее слово в нашем языке для обозначения той роли, которую они мне отвели в своем племени; а еще они мне преподнесли английский флотский мундир позапрошлого века для участия в торжественных церемониях. Пойдемте погуляем среди дюн, и я вам расскажу. Обожаю бродить среди дюн. Потому и оказался в этом городе… Моя фамилия Чарльз.
Ричард сказал:
— Благодарю, но мне некогда, мне надо быть дома к обеду.
— Глупости, — сказал Чарльз. — Подождет ваш обед. Кстати, если угодно, я могу пообедать с вами. Я с пятницы ничего не ел. Поиздержался.
Ричарду было не по себе. Он боялся Чарльза и не хотел вести его к себе в дом — из-за сна, из-за дюн, из-за черного шелкового платка. А с другой стороны — интеллигентный человек, очень по моде одетый, ничего не ел с пятницы. Узнает Рейчел, что он пожалел для него еды, и снова пойдут в ход ее эти шпильки. Когда бывала не в духе, Рейчел любила пожаловаться, что он над каждой копейкой трясется; хотя в хорошие минуты сама же признавалась, что более щедрого человека в жизни не видела, а говорила просто так; но стоило ей опять разозлиться, опять начинались упреки в скаредности. «Жадина-говядина, — говорила она тогда, — у тебя снега зимой не выпросишь». И у него горели уши и хотелось ее ударить. А потому он сказал:
— Ну конечно, конечно, милости прошу к нам на обед, но эта девочка все рыдает, так она вас испугалась. Что-то надо бы предпринять.
Чарльз подозвал ее к себе и сказал одно-единственное тихое слово; австралийское волшебное слово, как потом объяснил он Ричарду, означающее «молоко»; тут же Элси умолкла, взобралась к Чарльзу на колени и играла пуговицами его жилета до тех пор, пока Чарльз ее не ссадил.
— Вы обладаете странной властью, мистер Чарльз, — сказал Ричард.
Чарльз ответил:
— Я люблю детей, но я испугался их крика. Хорошо, что я не сделал того, на что чуть было уже не решился.
— Чего же именно? — спросил Ричард.
— Я сам мог бы крикнуть, — сказал Чарльз.
— Подумаешь, — сказал Ричард, — они бы только обрадовались. Им забава. Может, даже они на это рас считывали.
— Если б я закричал, — сказал Чарльз, — мой крик или убил бы их наповал, или свел с ума. Нет, скорей убил бы, они ведь стояли так близко.
Ричард ухмыльнулся несколько по-дурацки. Он не знал, намеревался ли Чарльз его рассмешить, тот говорил так серьезно. И он сказал:
— Виноват, что же это за крик? Хотелось бы послушать.
— Мой крик опасен не только для детей, — сказал Чарльз. — Он сводит с ума мужчин; самых сильных он повергает наземь. Это волшебный крик, которому я научился у главного дьявола Северных Территорий. Восемнадцать лет я в нем совершенствовался, применил же его, однако, раз пять, не более.
Ричарда так смущал сон, платок и утешившее Элси словечко, что он даже не знал, что сказать, и только пробормотал:
— Готов выложить пятьдесят фунтов, если вы сдвинете своим криком эти дольмены.
— Я вижу, вы мне не верите, — сказал Чарльз. — Кажется, вы никогда не слышали про сокрушительный крик?
Ричард подумал и сказал:
— Ну, я читал о геройском крике, которым древние ирландские воины обращали вражьи полчища в бегство. И разве не был ужасен крик Гектора Троянца? И странные крики оглашали вдруг леса Греции. Считали, что это бог Пан насылает безумие на людей, поражая их страхом; отсюда и пошло наше слово «панический». Помню я и крик в «Мабиногионе», в сказании о Ллуде и Ллевелисе. Этот крик слышали каждый год в канун Мая, и он крушил сердца, у мужей отнимал смелость и силу, у жен — материнство, у дев и юношей — страсть, а звери и травы, земля и воды становились пусты и бесплодны. Но это кричал дракон.
— Меня, собственно, и можно отнести к британским волшебникам клана драконов, — сказал Чарльз. — Я принадлежал к числу Кенгуру. То на то и выходит. Эффект не сjвсем такой, но достаточно близкий.
Они явились домой как раз вовремя, Рейчел встретила их на пороге, обед был готов.
— Рейчел, — сказал Ричард, — мистер Чарльз отобедает с нами. Мистер Чарльз — страстный путешественник.
Рейчел провела рукой по глазам, как бы отгоняя помрачение, может быть, это она защищалась от солнца. Чарльз взял ее руку и поцеловал, и она удивилась. Рейчел была маленькая, хрупкая, глаза — странно синие при темных волосах, кошачья грация, бархатный голос. И у нее было весьма своеобразное чувство юмора.