Чтение онлайн

— Ну ладно, Ваньша, показывай, как дальше-то делать.

— Да во, гляди, вот эту петельку сюда…

За окном послышался топот. Усталый конь расшлёпывал копытами жидкий мартовский снег у самого дома целовальника. Ваньша вскочил с табурета и прижался носом к стеклу:

— Кто бы это к нам?

В сенях стукнула щеколда: целовальник вышел на крыльцо встретить нежданного гостя.

Костя тоже вгляделся в окно и узнал Кондрата Безбородова по прозвищу Лихая Година.

— Здравствуй-ко, Дормидонт Микифорыч, — поклонился тот целовальнику и придержал коня.

— А, будь здоров, — ответил целовальник. — Откудова столь не рано?

— Откудова, ниоткудова, а ежели у тебя найдётся лафитничек горького кваску, то скажу такую новость, что тебе и во сне, лихая година, не приснится.

Разговор становился интересным, и ребята, приникнув к окну, напряжённо прислушивались.

— Что ты, господь с тобой, кваску какого-то горького! Чай, у меня горького-то не бывает, сухой закон небось знаешь, — недовольно оборвал его целовальник и оглянулся опасливо. — Сам вот не лишку ли хватил? Ишь весел едешь!

— Ничего не хватил. Небось про сухой закон и мы слыхали. А у меня, паря, новость. Слышь, во новость! Без царя мы теперя, лихая година!

— Чего? Чо молотишь-то? — рассердился целовальник, а про себя подумал: «Эк его развезло, греха ещё наживёшь, с ним разговариваючи», — и хотел уж было захлопнуть калитку, но вид Безбородова, бесшабашный и вместе с тем растерянно-недоумённый, всё-таки встревожил его.

— Верно, говорю, нету царя, — подтвердил Безбородов, всё так же растерянно улыбаясь.

— Преставился, что ли, царство им небесное? — спросил целовальник, торопливо крестясь.

— Не! Живой, лихая година!

Видимо, Безбородов и впрямь знал что-то необыкновенное, но то ли не умел, то ли не хотел рассказать толком.

Целовальник решительно взял его коня за повод и потянул за собой в ещё не запертые ворота.

— Давай-ко, Кондрат Васильич, ко мне, кваску поищем, того-сего, да и расскажешь.

— Мне-ка домой надо, — слабо засопротивлялся Безбородов.

Целовальник ввёл его в лавку, где ещё возилась при свете лампы его жена. Женщина с испуганным удивлением уставилась на неурочного гостя своими сонными, окружёнными коричневыми растёками глазами.

Костя вместе с Ваньшей приоткрыли дверь из горницы в лавку, жадно смотрели и слушали.

— Да что ж, — начал, покрестившись на икону в углу и усевшись на табурет, Безбородов, — и я, правда, ничего боле не знаю. Был у кума. В Корнееве у меня кум, знаешь, может, подручным у кузнеца. Он мне железный лемех обещался продать. Ну, известно, ещё снег лежит, а об плуге, однако, думать надо. Вот я и поехал. Приезжаю, а кум-то обманул, лемех-то с трещиной, лихая година!..

— Ты про царя баил, а не про кума. Рассказывай сказки, — оборвал его целовальник.

— Дак я ж про то самое! Говорю куму: «Зачем мне эдакой лемех с трещиной? Куды его? Я тебя, мол, кум, лихая година, за человека считал, а ты…» Ну, слово за слово. Я ему, он мне. До рук дело дошло. Выскочили на улицу, а там, брат ты мой! Народ весь, всё Корнеево к церкви сбегается. Там из волости приехавши человек что-то кричит. Мы с кумом тоже бросили своё разбирать — да туда. А он, волостной-то, кричит: «Отрёкся, мол, от престола царь Миколай, и никто боле царствовать не желает, без царя Россия, мол…» Я слушать не стал ничего больше, на коня да домой.

— Да под кем же теперь Расея? — в смятении спросил целовальник.

— Не знаю, паря, говорить не буду.

— Ну, спасибо и на этом. Езжай с богом. — Хозяин вывел сельчанина во двор, где понуро стояла его лошадь.

Костя остолбенело смотрел им вслед.

— А не врёт он, дядя Дормидонт? — спросил он вернувшегося в лавку целовальника.

— Да леший его зна… А это кто тут? Ты зачем? — спохватился целовальник. — Кто впустил, слушать велел?! Дурак, разиня, удушить тебя, чтоб сопли не распускал! — накинулся он на сына. — Не водил бы в дом надо не надо! Теперь хоть всем сразу в петлю лезь! — И тут же почти заискивающе обернулся к Косте — А ты, малый, на веру-то не принимай, что дурак сболтнёт. Ступай-ка домой, да не разноси глупости, а то за этакие вести схлопочешь горячих. Домашних ещё на грех наведёшь. Ступай себе да помалкивай, — деланной ласковостью стараясь задобрить, выпроваживал он Костю, а сам свирепо поглядывал на обмиравшего от страха Ваньшу.

И едва Костя выскочил за калитку, как вслед донёсся Ваньшин вопль.

Сосредоточенно насупившись, Костя стоял в классе перед царским портретом.

Слово «царь» Костя слышал с самого начала своей жизни, и было оно таким же привычным и таким же непонятным, как слово «бог». Говорили «земля царская», и это звучало так же привычно, как «день божий». Царский портрет был таким же нарядным, как иконы, и так же мало был похож на человека, как боги, глядящие с икон, на живых людей.

Разглядывая запылённую картину, Костя пытался представить себе, как это в далёком городе Петербурге жил этот человек с саблей и был хозяином всему на свете, а теперь его нет…

Помолодевшая, весёлая Анна Васильевна хлопочет у стола, режет на ленточки кусок кумача. А девчонки, помогая ей, вывязывают из ленточек банты и розаны, хвастаясь, у кого лучше получается. Потом пришивают всем на рубашки.

Учительница, усадив ребят по местам, объясняет:

— Теперь править Россией будет сам революционный народ. Революция навсегда покончила с самодержавием! Никогда больше один человек не будет управлять всеми, а все — подчиняться одному человеку. А чтобы больше ничего нам не напоминало о прошлом, мы сейчас снимем и выбросим этот портрет.

Учительница решительно подошла к стене и взялась рукой за золочёную раму. В страхе прикрыл лицо рукой Николка Тимков, часто-часто заморгал ресницами Ваньша, с интересом, как на любопытную игру, смотрел ещё не остывший после возни Стёпа. Как бы откинувшись на невидимую спинку стула, важно восседал на скамейке Фёдор Поклонов и одобрительно кивал: верно, мол, правильно.

Ещё в первый вечер, как в Поречном узнали о свержении царя, у Поклоновых собрались богатые люди села: целовальник, купец Грядов, мельники братья Борискины Пётр и Максюта, отец Евстигней и ещё несколько человек. Фёдор слышал, как все они ахали, охали и как потом его отец сказал: «Может, оно и давно пора. До коих же пор нам в пелёнках быть да на помочах ходить под царём отцом-батюшкой? Да я сам в своём владении царь. Сколь земли у меня обрабатывается, сколь работников кормлю-пою. У меня сила! — Фёдор видел, как его отец развёл короткие, оплывшие желтизной руки и угрожающе потряс сжатыми кулаками. — У меня богатство! — ещё потряс кулаками, будто в них зажаты были его земли, и склады с зерном, и работники. — А хозяином всё я не считаюсь: земля-то, вишь, его, царёва. Весь Алтайский край за кабинетом царёвым записан. Так что нам за революцию бога молить надо, судари мои, да и самим не плошать — оказать свою силу и порядок, чтоб голытьба не шибко шебаршилась…»