Крест и посох
Шрифт:
Дело в том, что он, кое-что припомнив, сделал нехитрый расклад, касающийся той же мордвы, которая сейчас пока что была враждебно настроена по отношению к Рязанскому княжеству.
Отличие имелось лишь в том, что часть племен, именующих себя мокшами, из числа тех, что располагались западнее, то есть непосредственно граничили с землями Рязани, все равно держалась стороны Руси, вот только сотрудничать они предпочитали с Владимиро-Суздальским княжеством, которое в свою очередь давно, со времен Всеволода Большое Гнездо, завистливо косилось на плодородные земли своего южного соседа.
Другая же часть племен — светлые синеглазые эрзя — больше тяготела к Волжской Булгарии.
И получалось, что пес с ними, с эрзя, а вот ближних соседей, смуглую черноволосую мокшу наказать за набеги следовало.
Заодно тем самым, возможно, удастся пусть не оттолкнуть, но аккуратненько, плечиком, эдак вежливенько отодвинуть в сторону владимирцев.
Нет-нет, никакой враждебности, тем более пока там правит его тезка, но показать мокше, кто в доме хозяин, все равно лишним не будет.
Правда, Константин все равно еще колебался, держа в уме необходимость соблюдать в столь тяжелое время мир с беспокойными соседями, которые к тому же его ожских земель не касались, предпочитая не углубляться столь далеко, а орудовать на приграничных, что восточнее самой Рязани.
Но после некоторого раздумья ему в голову пришло еще несколько доводов в пользу эдакой боевой тренировки.
Во-первых, вести с ними переговоры о мире он не мог — выступать от имени князя Глеба и еще двоих двоюродных братьев — Святослава и Ростислава Святославичей, сидевших в приграничных Кадоме и Городце Мещерском — ему полномочий никто не давал.
А во-вторых, устроив набег, он тем самым не на словах, а на деле выказывал самое искреннее дружелюбие по отношению ко всем троим.
Вот, мол, я каков. Не звали меня на помощь, так я не гордый, сам пришел, да так примучил, что они теперь на вас еще лет пять, а то и десять посягать не осмелятся.
Конечно, в идеале лучше всего было бы проделать все это общими силами — и эффект больше, и дружба после такого совместного предприятия куда крепче, но поджимало время. Пока станешь договариваться, переписываться, то да се…
Правда, с Глебом он все равно потолковать успел, но безрезультатно. В ответ на грамотку Константина рязанский князь раздраженно отписал, что им ныне не до мордвы, и вообще брат думает совершенно не о том, о чем бы следовало.
Окончательную точку в сомнениях Орешкина поставил Вячеслав. При встрече тет-а-тет именно он убедил его в целесообразности такой акции, причем с точки зрения… психологии.
— Это же дикари! — горячо говорил он внимательно слушающему его Константину. — Они сразу решат, что ты слабый, поэтому просишь о мире. Им никогда не понять, что ты не хочешь воевать, — решат, что не можешь.
— Так нет у меня с ними вражды, — попытался пояснить Константин. — Не доходят они до меня.
— Нет, так будет. Не доходят, так потом дойдут, — пожал плечами Славка. — Сам ведь мне говорил, что куда лучше на чужой территории и малой кровью. К тому же подумай, ведь если…
И, сам того не подозревая, в точности повторил все аргументы Константина насчет объединения князей, бескорыстной помощи братьям и все остальное, после чего Орешкин окончательно уверился в том, что и впрямь надо бы разрешить поразмяться…
Это ведь лишь в пословице у дураков мысли сходятся, а на самом деле все наоборот. Они у них слишком оригинальные, а потому все разные. Зато умная мысль одна, и раз уж она у них с Вячеславом совпала, то…
Единственно, о чем поинтересовался, так это когда его собеседник так хорошо успел изучить их «дикую» психологию.
— Так сколько лет прослужил в Чечне, — ухмыльнулся Вячеслав, — а там то же самое. Только у этих копья со стрелами, а у тех — «калаши», которые им наш первый президент, добрая душа, с наших же складов подарил, вот и все отличие. Да еще местность разная: там горы, а тут леса. А менталитет одинаковый, дикий и воинственный, понимают только кулак. И как только ты им этим самым кулаком тщательно, не торопясь, с душой и чувством пересчитаешь все зубы, причем на совесть, тогда только они, половину их выплюнув, а в оставшуюся половину засунув дань…
— Погоди-погоди, — остановил его Константин. — Чего выплюнут и во что засунут? Что-то я не понял.
— Да в зубы, — досадливо пояснил Вячеслав, продолжив: — И сами к тебе придут с предложением о мире. Да какое там, прибегут, приползут и будут счастливы, если ты, так и быть, на него согласишься. — Он немного помолчал, склонив голову набок и ожидая ответа, после чего, так и не дождавшись, добавил еще один веский аргумент «за»: — Да и дань тоже кстати будет получить. У тебя, я смотрю, задумок много, зато денег мало.
— Да, гроши не помешали бы, — согласно кивнул Константин и… разрешил набег.
Правда, учинить его запланировали только лучшими воинами, из числа тех, кого и далее предполагалось оставить на службе, а худшую часть решено было пока что оставить в Ожске.
И не далее как неделю назад Константин крепко обнял на прощание непривычно серьезного Славку, который был уже десятником, но не по княжескому повелению, а по воеводскому назначению, что было отраднее вдвойне, и пожелал удачи ему, Ратьше и всем прочим, рвущимся в настоящий бой.
Проводов в том виде, в каком их помнил Константин по двадцатому веку, не было. Митинговать древние русичи еще не научились и на войну уходили в точности так же, как спустя семь с половиной веков уезжали в рабочую командировку, например, на обычную нефтяную вахту, сдержанно попрощавшись с семьями и по-деловому проверив в последний раз, все ли взято.
Выступившее в поход войско особой красотой оружия и амуниции не блистало. Про форму одежды и говорить нечего — отсутствовала напрочь, так что ратники скорее напоминали крупный партизанский отряд. Разве что люди выглядели почище да лица их были не усталые, и смотрели они по сторонам бодро, с улыбкой.