Крепы
Шрифт:
— Конечно. Это нетрудно. — отозвался он. — И совершенно не обязательно для этого что-то нюхать или глотать. Чтобы увидеть, достаточно знать, что оно существует…
— Спасибо! — сказала я.
— За что же спасибо?
— Если вы меня видите, значит, я действительно существую…
— А… — Его вялые губы растянулись в стариковской улыбке. — Конечно, конечно…
— Чего вы хотите? — спросила я. — Вы хотите моей помощи?
— Пожалуй! — Он постучал палкой в серый утренний асфальт. — Но только не подумайте… Ничего дурного. Мы хотим лишь, чтобы вы, Анечка, не вмешивались. Пусть все идет, как идет. Потрачено немало сил, составлен отчет… Нам кажется, живым пора уже принять во внимание существование мертвых. Мы хотим лишь того, чтобы вы не мешали Алану Марковичу довести дело до конца.
— Значит, вы хотите?..
— Да, мы считаем, что он должен заявить.
— Но тогда я не понимаю, зачем было нужно нападать на самолет? Зачем вы уничтожили документы, лежащие в саквояже? Почему вместо того, чтобы помочь бедному командировочному, просто поиздевались над ним у себя в кабинете?
— Вы еще не вспомнили?
— Нет!
— Тогда я постараюсь немножко освежить вашу память.
Солнце, все сильнее и сильнее разгораясь за домами, выравнивало все небо, обращая его из грязно-серого, в чудовищно изгибающийся над головой белый бумажный лист, а голос старика становился все тише и тише.
— Вы, наверное, не помните, с какой целью садились в самолет? Так я вам скажу. У вас была одна-единственная цель — не допустить разглашения тайны. Вы должны были помешать Алану Марковичу. К несчастью, мы сами никак не могли на вас воздействовать, а юные бандиты перестарались. Документы, лежащие в саквояже, были уничтожены из чистого хулиганства. Потом они даже пытались восстанавливать бумаги, но испортили их еще больше. Вы спрашиваете, почему же я, лицо заинтересованное в огласке, ничего не сказал Алану Марковичу в своем кабинете?
— Почему же? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Потому что мнение Государственной комиссии по аномальным явлениям никого не интересует, потому что любая информация, поступающая из нашей комиссии, для общества сомнительна. Я как мог пытался его разозлить. Ведь чем он сильнее обидится, тем больше шансов на широкую огласку. Погиб мальчик, теперь он сделает все возможное… Если, конечно, вы, Анечка, не окажетесь на его пути.
— Вы разве можете мне как-нибудь помешать? — спросила я.
— Увы, нет. Сами понимаете.
Старичок посмотрел на меня тусклыми желтыми глазами, поморгал, пожевал губами, покрутил свою палку и голосом убогого пенсионера сказал:
— Мы ничего не можем изменить, решать будете вы!
XIV
Вот так, просто, сидя на скамейке, я могла бесконечно блуждать среди чужих голосов, но пора было действовать. Я открыла глаза. Была уже половина одиннадцатого утра. Теперь я точно знала, зачем села в самолет. Я должна была остановить Алана Градова. Если мир узнает о городе мертвых, крепам не удержаться. Мертвые есть везде, нет только с ними устойчивой связи. Получив такую связь, живые быстро найдут способ избавиться от неприятного для них фактора — от нас. Поэтому Алан Маркович должен сегодня умереть. Мертвый, он совершенно безопасен. И я должна убить его. Это случилось бы значительно раньше, но посадка на промежуточном аэродроме, а после — юные бандиты, действующие по указке этой бессмысленной комиссии, затянули игру.
На миг сосредоточившись, я довольно легко приняла уже знакомый облик Арины Шалвовны. Я поднялась со скамейки и, имитируя чужую походку, направилась к уже знакомому подъезду.
«Даже если он передумал, если он не собирается действовать, я все равно убью его, — думала я. — Потому что нельзя рисковать… И без того потеряно уже много времени!»
Но, оказывается, меня поджидали.
— Анна!
Насквозь просвеченный солнцем, он стоял в распахнутой коробке лифта и смотрел на меня снизу вверх. Он был настолько прозрачен, что даже мои глаза едва различали его. Я остановилась, Олег вышел и притворил железную дверцу.
— Не нужно, Анна! — сказал он. — Не смей его убивать!
— Откуда ты знаешь?
— Мне сказали.
Припомнив старичка из комиссии, его крутящуюся в ладонях палочку, его утверждение, что, дескать, они-то ничего изменить не могут, я даже разозлилась.
— А чем плохо, если твой отец будет мертвым? — спросила я, осторожно отодвигая мальчика и нажимая на ручку двери лифта.
Не в состоянии помешать, Олег последовал за мной. Он старался на меня не смотреть. В квартиру мы вошли вместе. Я только чуть-чуть подвинула пальцем пружину замка. Взглянула в коридорное зеркало, поправила волосы. Алан Маркович сидел в напряженной позе с телефонной трубкой в руках: я видела его взлохмаченный затылок.
— Папа… Не нужно… — прошептал Олег, и его холодные пальцы больно вцепились в мою ладонь.
Алан Маркович нас все еще не видел. Ничего не стоило протянуть руку и нажать пальцами на его горло. Но почему-то я медлила.
— Пожалуйста!… Анна, пожалуйста… — прошептал еле слышно Олег. — Я люблю тебя, Анна, пожалуйста, не убивай… Подожди, он ничего не будет делать… — На глазах мертвого мальчика скопились слезы. — Он не будет, я его упрошу, он не будет…
Зажав трубку в кулаке, Градов, будто на что-то решившись, быстро набрал телефонный номер.
— Редакция? — спросил он в телефонную трубку. — Простите, девушка, я хотел бы связаться с журналистом, работающим по теме аномальных явлений… Сейчас.
— Алан! — сказала я громко.
Он повернулся.
— Арина? — И в трубку скороговоркой: — Простите, я перезвоню через несколько минут.
— Ты не должен этого делать! — сказала я голосом Арины Шалвовны, в точности копируя ее идиотскую манеру. — Ты не должен никуда звонить. Ты не должен никому показывать луковицы цветов…
— Почему же? — искренне удивился он.
— Потому что это пойдет всем во вред! — сказала я жестко и протянула руку, чтобы взять луковицы. Но не успела — Алан Маркович накрыл их ладонью. Его ладонь оказалась плотной и теплой, непробиваемой для моих пальцев. — Отдай! — повторила я, чувствуя, как теряю уверенность. — Отдай!..
— Когда ты приехала? — спросил он, убирая завернутые в бумагу луковицы во внутренний карман своего пиджака и застегивая пуговицу.