Чтение онлайн

После атаки на одежде остались неприятные жирные пятна. Захотелось переодеться, но почему-то я подумал, что свежая рубашка будет означать наше поражение. Чистое надевают перед смертью, а я никак не собирался выбрасывать белый флаг. Напротив, я только-только разозлился. Только-только достиг необходимого для хорошей драки градуса раздражения. Собрав несколько рассыпавшихся таблеток, я спрятал их в карман и осмотрел нашу позицию. Ничего утешительного. Никаких шансов. Обложили со всех сторон. Даром что мертвые — а шашками машут. Французы вообще не вояки, так, тени какие-то из Большой детской энциклопедии, хотя от полицаев такая вонь — похлеще винтовочного штыка проймет.

Медные стволы заряжали свежеотлитыми свинцовыми пулями. Каждую такую маленькую пулю вставляли ввосьмером, как снаряд. Даже на расстоянии я мог разглядеть капельки пота на лицах французов, по искривленным губам прочесть бранные слова. В кустах я заметил подобие деревянной лебедки. Расстреляют из пугачей в упор — и думать не будут. Непонятно, почему до сих пор медлили?! Нету все-таки у мертвых того куража, кишка у них тонка против живых, уверенности в себе не хватает, с волей у них непорядок.

— Что, Свирид Михайлович? — спрашиваю. — Страшно?

— Нет! — говорит и головой своей пьяной качает. — Не страшно совсем! Похоже на большую военную сцену… Когда декорации рухнули — хуже… А здесь что? Одно сотрясение воздуха! Пыль цветная!

Рубашку я менять не стал, но руки помыл. На ладонях, как и на одежде, остались пятна. Возле большого пальца длинное пятно, темное такое. Свирид Михайлович мне поливает, мертвая женщина подает мыло и полотенце, а я тру руки и припоминаю, как этими самыми руками только что две головы одну о другую раздавил. Гадко, и не хочется совсем таких подвигов повторять.

— Пыль цветная? Да, к сожалению, не только пыль! — Я взял чистой сухой рукой из его руки пулю, повертел и зачем-то в карман сунул, к таблеткам. — Нужно что-то думать. Выбираться нужно.

Проверить подземный ход я решил сам. Намаялся мальчишка с картой, хватит с него приключений. В тот момент я думал, что вылазка не отнимет много времени. Мне казалось, что ход всего метров на пять прорыт, а может, это и Свирид Михайлович мне внушил, что некуда там под землей двигаться.

Проглотил еще кружку молока и полез в погреб. Майка смотрит на меня, повернула головку свою фарфоровую и молчит, только искорка по тоненькой шейке бродит. Молчит. Но если я выхода не найду, то кто? Вот только не забыть, что осталось два контакта незаизолированных у нее в левой груди, замкнет ведь. Сразу бы надо. Напрасно я в нее жевательной резинки насовал. Доберемся до нормальных инструментов, тогда и сделаю. Будем надеяться, обойдется пока.

Люк над головой захлопнулся, и я оказался в погребе. Чтобы прорваться в подземный коридор, мне пришлось отвалить большую бочку, от которой исходил острый кислый запах огурцов. Оскальзываясь на раскатившемся твердом картофеле, я сделал несколько шагов и остановился. Во-первых, темно — непонятно, что там дальше, а во-вторых, сделалось так узко — и боком не пролезешь. Только земля, ледяная и влажная под рукой, осыпается при движении.

Что делать? Проглотил таблетку, замигала чернота перед глазами, повел рукой по воздуху, пошире стало, но все равно не могу протиснуться. Перед тем как последнюю таблетку проглотить, какое-то время посомневался, но подумал, что другого пути все равно нет. Вторая таблетка помогла: под ногами оказались доски, ход стал просторным, так что голова до потолка не достает. Свет забрезжил, без напряжения стрелочки на стенах разглядеть можно. Правда, прочитать, что под стрелочками написано, я не сумел. Не знаю я немецкого.

По всему похоже, вырыли все это во время последней войны — не могли же французы в тысяча восемьсот двенадцатом году электрический кабель по стене протянуть. Хотя, может быть, немцы только кабель тянули, а вырыли как раз французы. Все равно — абсурд, зачем под деревней ход? Для какой нужды?

«Где же здесь можно наверх выбраться? — размышлял я, тогда как по наклону дощатого пола было видно, что с каждым шагом я ухожу все глубже и глубже под землю. — А может, это в восемнадцатом партизаны-большевики расстарались? А может, и нет здесь выхода наверх? Просто соединительная коммуникация для военных нужд. Может, в конце там вовсе не выход на поверхность, а дверь в глубоко зарытый бункер?»

Сделав еще шагов сто вперед, я все-таки решил возвращаться. Остановился, прислушался. Акустика ломовая. Током воздуха каждый звук приносит. Далеко над головой опять возня, доски трещат. Новая атака началась. Обратно идти? Зазвенело над головой. Крик, и тут же хлопнул выстрел. Я развернулся на месте. В глубине за поворотом — быстрый топот сапог, яркий свет фонариков. Погоню за мной устроили. Ну, сквозь мертвецов прорвусь как-нибудь, что для меня мертвые французы, фашисты, коммунисты? Нечисть, цветная пыль! Назад.

Вынырнув из-за поворота, белый луч фонаря плоским кругом хлестнул по глазам. Секунду я ничего не мог разглядеть, кроме темных движущихся пятен за световым барьером. Кричали, кажется, по-немецки, потом я отчетливо разглядел каски. Они были уже метрах в двадцати от меня. Что-то мелькнуло в воздухе под земляным сводом, чиркнуло по ближайшей каске, фонарик выпал и погас. В рассеянном свете мелькнули острые короткие крылья.

— Кромвель!

Он метался, как бешеный, шипел среди яростной ругани военных мертвецов. Дикие стоны и топот, новые удары короткого клюва. Наконец, решившись, я побежал по коридору назад, все-таки рассчитывая прорваться в дом. В этот миг и взорвалась граната. Граната, наверное, была настоящей, но все равно: и от бутафорской гранаты бутафорский свод обязан обрушиться.

Взрывной волною меня толкнуло в грудь. Потом сверху опустился большой теплый пласт, и я задохнулся в нем, как в густой темной воде, потерял сознание.

Очнувшись, я почти сразу, через полминуты, услышал голоса:

— Ты как считаешь, он нас видит? — спросил кто-то, склоняясь надо мной так низко, что на щеках чувствовалось его дыхание.

— Если бы он нас не видел, вообще бы сюда не пришел. Настоящий-то проход еще в сорок пятом завалило. Он бы здесь не уместился.