Крепость
Шрифт:
Совершенно ясно, что здесь, в Бункере, куда ни посмотришь, можно получить сильный шок от увиденного: Сначала общий вид, слегка расплывчатый и неяркий, а затем этот яркий, ледянисто-синий свет сварочных огней, просачивающийся вниз фейерверк звездных огней, резкое шипение сжатого воздуха, приглушенный грохот пресса – все это невольно заставляет сердце сильно биться.
Наша лодка лежит у левой пристани плавучего дока. Из открытого люка камбуза пробивается слабый, желтый луч света.
На причале часовой с автоматом на плече. Он молодцевато приветствует меня.
Присаживаюсь на кнехт и ощущаю его прохладу как благо.
Так я просто сижу и всматриваюсь, словно в забытьи, на нашу подлодку, контур которой едва выделяется перед темным причалом.
Что теперь сделают из нее? Ведь долго это продолжаться больше не может, Союзники уже добрались и до Lorient и до Saint-Nazaire, да и до La Pallice им недолго осталось. Единственная база, которая еще возможно функционирует, это Bordeaux. Но там, как говорят, сильно Движение Maquis, и конечно, там тоже больше нет работающей в полном объеме верфи.
Лучше всего, это я совершенно отчетливо чувствую, если бы я теперь прошел по этой слегка качающейся сходне на борт и снова занял бы мою койку. Я вздрагиваю при мысли о ждущей меня казарме.
Прибыл, дошел до конца – но к чему все это? Чувство внутренней пустоты охватывает меня всего. Думаю, что не пройдет много времени, как попрут нас по полной катушке.
Эта циклопическая постройка больше не имеет даже нулевой стоимости. Французам придется здорово повозиться, если они захотят когда-либо уничтожить ее. Отдельными взры-вами здесь не обойдешься.
Не имею никакого представления, как я сумел найти дорогу в этот жалкий барачный лагерь. Но добравшись, тут же валюсь в своем тряпье на сине-белое заправленное одеяло моей койки и вихрь мыслей охватывает меня. Что за чертова глупость была только направить нас сюда! думаю я в десятый раз. В Норвегию – вот было бы единственно правильное решение. Через Датский пролив на Bergen. Там, в конце концов, у нас пока еще есть флотилия и работающая верфь... Но только не на Юг! Мы – доказательство того, что нашим временем управляет безумие. Внезапно в двери стучится вестовой и сообщает, что меня ждут в баре рядом с рыночной площадью. «Бар» – это всего лишь стойка с несколькими табуретками и дюжиной затертых кресел. Никакого сравнения с обычным баром в ухоженном месте. Выкрашенные белым доски пола визжат при каждом шаге: прекрасный аккомпанемент для бессодержательной болтовни. Командира не видно, зато там сидят Первый помощник, Второй помощник и инженер флоти-лии Крамер. Натягиваю улыбку на лицо и опускаюсь в кресло напротив Крамера вплотную к переборке. Крамер пристально смотрит на меня и говорит:
– Командующий хотел лично встретить Ваш экипаж – но внезапно эти господа заторопились...
– Знаю, знаю! Нас известили, но никто нас больше не ждал...
Крамер кивает понимающе. Затем достает из кармана брюк смятую пачку сигарет и зажигает одну тяжелой, самодельной зажигалкой. Бензин! Тут же мелькает мысль, у этого Крамера должен быть бензин. Крамер выпускает клуб дыма, а затем говорит:
– У меня есть Ваша книга: «Дни и ночи встают из реки» . Честно куплена – во фронтовом книжном магазине в Париже. Вы не могли бы подписать ее мне?
Моя книга в La Pallice! Этими словами Крамер приводит меня в сильное смущение. Но это могло бы посодействовать нам в получении бензина. Какой инженер флотилии не имеет запас горючего под рукой?
– У Вас книга здесь? – спрашиваю его. – Я с удовольствием это сделаю.
Но Крамер не двигается. Он дымит своей сигаретой так, как делал Бартль своей трубкой.
Я думаю: Ничего не выйдет, дорогая тетушка! И еще: Ну и сумасшедший же это тип. Он упрям как осел. И еще вопрос, есть ли у него вообще бензин.
– Вашего командира все еще нельзя нигде увидеть, – продолжает вдруг Крамер спустя некото-рое время и делает глоток из стакана.
– Он, скорее всего, спит...
– Он погрузился в мертвый сон..., – говорит Крамер и делает это так, как будто процитировал строку из стихотворения.
За соседним столиком слышу разговор двух обер-лейтенантов:
– Они все просто должны к нам приехать, и это для нас все упростит...
– Ясно, тогда мы не должны идти к ним туда.
Господи! Еще два чокнутых. Неужели все они, за исключением этого Крамера, здесь спятили?
Сквозь сигаретный дым мне видно, как Крамер осматривается.
– В этом месте Вы просто должны заткнуть себе уши! – говорит он вполголоса. – От глупости еще не придумали лекарства. Радуйтесь тому, что Вам не придется слушать КПФ. Разумеется, Вы могли бы отлично улететь вместе с ним. Ну, теперь слишком поздно... Так всегда: Все слишком поздно! Слишком поздно! Всегда все слишком поздно!
Крамер, пожалуй, сильно выпил, думаю про себя. Но внезапно он отчетливо произносит:
– В пору моей цветущей юности я представлял себе войну несколько иначе...
– Как же?
– Во всяком случае, гораздо умнее в управлении и руководстве...
Его слова озадачили меня. Вот сидит предо мной некто, кого я едва знаю, и высказывает двумя словами то, о чем я уже давным-давно думаю: Умнее в управлении и руководстве! Ars militaria , так называлось это раньше. Но я лишь встряхиваю головой. Крамер воспринимает мой жест ошибочно и спрашивает:
– А Вы, разве Вы не так же думали?
Издаю, хотя меня так и подмывает влезть в разговор, лишь несколько невнятных звуков. Де-лаю судорожный глоток, но горло пересохло и тогда поспешно хватаю стакан, и залпом выпиваю оставшееся там пиво. Меня буквально распирают сотни невысказанных предложений одновременно: Этот Крамер именно тот парень, который должен узнать, что мы пережили. Но я не знаю, как мне начать разговор. Поэтому просто киваю, чтобы выиграть время, словно высказывая свое согласие с его словами. Затем заикаясь, произношу:
– Конечно! Точно! Я только – прошу прощения – как с *** соскочил...
В этот момент кто-то кричит снаружи:
– Обер-лейтенант Крамер!
– Что такое? – шумит Крамер. – Кому я там еще понадобился?
В растерянности смотрю, словно в замедленном фильме, как мой визави быстро поднимается, плотно застегивает китель, с силой отстраняет свое кресло в сторону, небрежно кивает мне, слегка бросив вверх, салютуя на прощание, правую руку, затем кивает и уходит.
– Будьте здоровы! – раздается его голос.