Крепость
Шрифт:
Я не поднимаю взгляд, потому что мне кажется, что он все еще не нашел связки в беспоряд-ке своих воспоминаний. Однако он глубоко вздыхает и коротко выдает:
– Это было так: У нас не получалось выходить в радиоэфир в установленные сроки. Мы, конеч-но, не получили все радиограммы из-за сильного охранения и длительных преследований. Мне это было абсолютно до лампочки. Я только хотел быстрее добраться до Шербура и освободиться от груза...
На этом месте Морхофф снова прерывается, так как его раздражает шум из буфета.
– Как я уже сказал, – начинает он опять, – мы не получали обязательных радиограмм. И радиомаат говорил мне, что нам следовало бы всплыть еще раз. Мне это было совсем не по душе. Но я уступил. Если радиомаат настаивает! За три часа до прихода в Шербур мы всплыли... Был чертовский риск. И что мы услышали?
– Радиограмму для Морхоффа, – невольно вырывается у меня.
– Ошибаетесь! Срочное сообщение, с прекрасным текстом: «Подлодка Морхофа. Шербур в руках врага. Двигайтесь в Брест!»
Тут, наконец, в Старике пробуждается жизнь. Но он лишь выпрямляется, потягивается и за-тем получше усаживается в кресле.
– Так-так, – говорит он и пристально смотрит при этом в свою трубку.
– Без радиомаата, то есть без его настойчивости, мы бы пришли в точно указанное время! Но там имели бы бледный вид! Это было чертовски близко. И янки поимели бы нас, заарканив своими лассо прямо у пирса: хвать за задницу!
Он сопровождает свои слова вялым движением руки.
– Да, и мы, конечно, тут же повернули назад, и у нас заиграло очко, потому что мы должны бы-ли теперь снова суетиться, чтобы выжить. Настроение было на полном нуле: То, что мы должны были транспортировать этот бризантный груз, снова изображая судно-ловушку, нас убивало...
Командир лодки замолкает, погрузившись в воспоминания, ищет очередную нить своего рассказа, и не найдя, взгляд его тухнет.
В это мгновение Старик выпрямляется и слегка хлопает обеими ладонями по подлокотникам. Затем говорит:
– Хорошо, Морхофф. Мы позже продолжим разговор. Теперь Вам надо отдохнуть.
Мы встаем втроем, Морхофф принимает стойку смирно, и, попрощавшись, разворачивается, но так сильно спотыкается в своих тяжелых сапогах, что чуть не валится с ног.
Когда мы снова садимся, Старик с обычной обстоятельностью набивает свою трубку,
заказывает новое пиво, и только когда обе бутылки стоят на столе, а табак тлеет в головке трубки, он говорит:
– Лодка Морхоффа была введена в эксплуатацию только в прошлом году. Морхофф, впрочем, относился к нашей флотилии, будучи старпомом лодки U-330. Но после последнего боевого похода поступил с лодкой не сюда, а был направлен в Бордо.
– В Бордо?
– Да, там им должны были установить шноркель... Здесь просто не было для этого свободных мощностей...
– А потом?
– Это продолжалось какое-то время – а затем там началось Вторжение. И все пришлось срочно сворачивать. Но прежде нужно было отверстия, которые уже были вырезаны в корпусе лодки – для подачи и выброса отработанного воздуха – снова заварить и лодку отправили к двенадцати другим без шноркеля на фронт Вторжения.
– Где они должны были утонуть!
Старик молча выслушивает это мое высказывание и продолжает:
– Так или иначе, но, в конце концов, им же все-таки, должны были установить шноркель... На верфи в Бордо уже не получалось, и остаточные работы должны были быть завершены в La Pallice …
Вместо того чтобы сказать что-нибудь, я лишь округляю глаза.
– Звучит совершенно фантастически – стоит признать. Но это была лишь присказка, а сказка была впереди: А именно, когда их, наконец, отправили, у них вообще шноркель не был уста-новлен...
– И при всем при том, они были под завязку забиты боеприпасами…
– Так точно, для Шербура...
– Теперь я вообще ничего не понимаю: С Шербуром было покончено еще в июне, а они только двенадцатого июля вышли из La Rochelle?
– По приказу главкома... Даже после этого Морхофф должен был, чтобы избежать утечки ин-формации, тайно прибыть в Анже, чтобы забрать свой боевой приказ.
– Который был написан еще в прошлое Рождество, насколько я понимаю все произошедшее...
Старик лишь пожимает плечами. Но затем рывком встает, подавая мне сигнал, что пора сменить место беседы: пора в кабинет.
В кабинете он грузно опускается на стул за письменный стол, немного копается в сложенных бумагах и затем высоко поднимает несколько листков.
– Вот, послушай: 25 июня в сообщении Вермахта говорилось, что противник «Сумел достичь городских окраин Шербура». В сообщении от 27 числа говорится: «Только к вечеру противнику удалось, несмотря на тяжелые потери в кровопролитных уличных боях завладеть большей частью города». И вот от 29 числа: «Гавань разрушена, вход по-прежнему заблокирован». Знаешь, сейчас следует сказать себе честно – и это обязательно нужно сказать – что у нас, если нам приходится сдавать свои позиции, соответствующие сообщения всегда чертовски запаздывают...
Хочу всмотреться в Старика во время его речи, но он так развернул свой стул к окну, что мне виден только его полупрофиль.
Никаких сомнений: Он просто в ярости. И, без обиняков, продолжает:
– Представить себе, что лодка битком набитая боеприпасами посылается в базу, которая уже давно в руках врага – невероятно! Как и то, что Морхофф узнал только непосредственно перед выходом, что он должен был перевезти и доставить. Как еще это можно назвать, если не ци-низм?
Старик так внезапно, одним сильным рывком, поднимается, что я вздрагиваю. Он хватает фуражку, бросает коротко: