Чтение онлайн

Князь, смеясь, снял с девчурки шапку и снова взял ее на руки.

– Нет, верно, тебе надо на торгу купить другую, – сказал он. – А эта великонька… Ну, беги с няней в сад.

И в отношении к детям князь вел свою линию. «Аще биеши младенца жезлом, – учили отцы духовные, – не умрет, но паче здравье будет. Любя сына своего, жезла на него не щади, наказуй его в юности, да в старости покоит тя…» Князь Семен на хребте детей своих жезла, однако, никогда не преломлял и краснел от досады, когда княгиня-мать иногда давала ребенку затрещину.

– Ну что ты дерешься? – говорил он сердито. – К чему это пристало? Коли ума нет, от этого его не прибудет, а коли есть, так ты словом бери, а не кулаком… Ох уж эти мне бабы!..

Но со всем тем, конечно, большая семья его была все же семьей своего времени и своего положения. Женщины все время проводили в рукоделиях легких, в примеривании все новых нарядов, в изготовлении все новых притираний. Всякая работа считалась для них позором. Даже кормить своих детей грудью было неприлично боярыне. Кормили женщин точно на убой и заставляли долго лежать, ибо женщина, чтобы нравиться, должна быть в теле. На которых лежание не действовало, те пили, чтобы растолстеть, какие-то особые водки. Тучность была в моде и у мужчин. И они должны были поражать обилием крови, и блеском червления ланит, и многоплотием. Мужчины подкладывали под одежду и в сапоги всякие штуки, чтобы казаться дороднее и сановитее. Отцы духовные обличали эти «сиятельные лица и светлость тела», но так как часто проповедник от многопищного и мягкого жития был сам поперек себя толще, то паства подталкивала один другого локтем в бок и посмеивалась в бороды… Отцы указывали на близкое истление, но и об истлении никто не думал, и все вместе с отцами весьма охотно предавали бессмертные души свои во власть бесу чревоугодия…

День для богатых и знатных людей проходил в обязательной праздности. Философы, в оправдание ее, ссылались даже на Геродота, который указует, что германцы праздность тоже почитали за честнейшее, а земледелие за самое низкое упражнение. Ничем не занятые богатеи, зевая, блуждали по покоям и по двору, шли к знакомцам и коротали с ними невыносимо долгий день в разговорах, пересудах, глумах и пианстве. И пьяницей считался не тот, кто, упився, ляжет спати, но «то есть пьяница, иже упився, толчет, бьется, сварится…».

Ежели богатеи и знать хотели убить время на охоте, отцы и тут восставали: «Кая ти нужа есть псов, множество имети? Кой ти прибыток есть над птицами дни изнуряти?» Стоило заняться музыкой, и это оказывалось сетями диавола. Диавол же был в зерни, в тавлеях-шашках и в шахматах… Единственно, что допускали отцы в качестве прохлаждения, была природа и заботы хозяйственные. «Аще хощеши прохладитися, изыди в преддверие храмины твоея и виждь небо, солнце, луну, звезды, облака овы высоци, овиже нижайше и в сих прохлажайся, смотря их доброту и прослави Творца тех Христа Бога. Аще хочеши еще прохладитися, изыди на двор твой и обойди кругом храмины твоея, сице же и другую, и прочая, такоже и двор твой, и аще что рассыпася или пастися хощет, созидай, ветхая поновляй, неутвержденная укрепи, прах и гной сгребай в место да ти к плодоносию вещь угодна будет. И аще хочеши вяще прохладитися, изыди во оград твой и рассмотри сюду и сюду, яже к плодоносию и яже к утверждению створи. Или аще не достало ти есть, изыде на поле сел твоих и виждь нивы твоя, умножающа плоды ово пшеницею, ово ячмень и прочая, и траву зеленеющуся, и цветы красные, горы же, и холми, и удолия, и езера, и источники, и рекы и сим прохлажайся и прославляй Бога, иже тебе ради вся сия сотворшего».

У князя Семена было, однако, свое любимое развлечение: он любил Божие благословение хорошего письма и добрые списки Божественного Писания, заставками доброзрачными украшенные. Он больно был бы рад иметь книги и иного содержания – он не монашил, как многие из его звания, – но о ту пору вся светская литература на Руси состояла из «Слова о полку Игореве» – отцам не удалось истребить его до конца, как они ни старались, – и «Слова Даниила Заточника», – которое неизвестный автор «писах в заточении на Белеозере и запечатах в воску и пустих во езеро, и всем рыба пожре, и ята бысть рыба рыбарем, и принесена бысть ко князю, и нача ее пороти, и узре князь сие написание, и повеле Данила освободити от горького заточения».

– Пойдем-ка в клеть, я покажу тебе кое-что, – сказал князь Семен, никогда не упускавший случая похвастать своими художественными приобретениями.

Они шагнули в светлую и веселую клеть.

– Погляди-ка вот на эту икону Святой Троицы, – проговорил князь Семен, показывая небольшой образ. – Из Новгорода привезли. Письмо новгородское сразу узнается по тому, что в золото отдает, а суздальцы – те пишут эдак в синь, мертвенно, я их не больно жалую. А эта вот работа Андрея Рублева: у него письмо эдак словно в дым, в облака ударяет. Говорят, это оттого, что много он вохры брал… Да это что!.. – с увлечением воскликнул князь. – Ты вот чего погляди…

Князь Василий невольно широко раскрыл глаза: на полотне была изображена женщина, и в лице ее было такое сходство со Стешей, что у него сердце загорелось. На руках она держала младенца, а долговолосые, кудрявые юноши казали младенцу рукописание какое-то.

– Что это? – спросил он.

– Это Богородица фряжская… – сказал тот. – У фрязей я ее и купил. И писал будто ее какой-то ихний хитрец именитый, вроде нашего Рублева Андрея. Ты погляди, только что не говорит! Эта-то не его письма, сказывали, а только с его Богородицы списано. Что, каково?

Князь Василий не мог глаз от Богородицы фряжской отвести. И хотелось ему выпросить ее у князя Семена, и было совестно: а вдруг как догадается?

– А эту знаешь? – продолжал князь Семен и развернул на рытом зеленом бархате стола большую книгу. – Это вот птица Строуфокамил. Она кладет яйца перед собою и сидит и смотрит на них сорок ден, вот как тут показано. А это вот Алконост – другие его Алкионом величают, – который вьет гнездо на берегу моря, а сам садится на воду. Семь суток сидит Алкион, пока не выведутся птенцы, и на это время стоит на море великая тишь. А это вот Кур, ему же голова до небеси, а море по колена. Егда солнце омывается в окияне, тогда окиян восколеблется и начнут волны Кура по перью бити. Он же, очутив волны, и речет: кокореку… И протолкуется сие философами так: светодавче, Господи, дай свет мирови! Егда же то воспоет и тогда вси куры воспоют в один год [18] по всей вселенней…

– А эта?

На красивой пестрой заставке была изображена дева, которая, купаясь в синем море, плескала лебедиными крыльями.

– Это Обида… – сказал князь Семен, любуясь прекрасным, четким и тонким рисунком.

– Почему же обида?

– Не ведаю почему, но Обиду всегда так пишут… Гожа?

– Гожа…

Князь Василий повесил голову: и в его сердце живет обида горькая, но его обида не так красносмотрительна…

– Князь Иван Юрьич Патрикеев… – распахнув дверь, проговорил от порога отрок.

– Милости просим, батюшка!.. Давно ожидаем… Добро пожаловать…

– Ну, как тебя Бог милует, батюшка? – обратился князь Семен к тестю.

– Живем, хлеб жуем, зятюшка… – сняв горлатную шапку и вытирая пот, отвечал князь Иван Юрьевич. – Как твои здравствуют?..

– Все слава богу, батюшка…

– Ну, слава богу лучше всего… А к тебе кое-кто из наших еще собирается. Надо бы нам совет держать…

– Садись пока, отдыхай… – собирая свои сокровища, сказал князь Семен. – Кто да кто быть хотел?