Красобор
Шрифт:
Немцы деловито тащили из хаты, из погреба картошку, яйца, сало. Вскоре во дворе запылали небольшие костры, зашипели, запрыгали на сковородах кусочки сала, зафырчала яичница. Солдаты открывали ножами жестяные банки с консервами, отстегивали от ремней алюминиевые баклажки в зеленых чехлах. Они расселись прямо на траве, а офицеру и его помощникам с нашивками на рукавах вынесли из хаты стол и скамейку.
Женщины хотели незаметно уйти, уже сделали несколько шагов к калитке, но долговязый часовой вернул их грозным окриком: «Цурюк!»
Офицер, покончив с едой, сказал:
— Я сделайт фото, как ми ест вас освобождайт и как ви радостно встречайт армия фюрера. На дорога!
Беженок, Николая Романовича, Алену Максимовну и Валю выгнали на дорогу, подталкивая прикладами автоматов, поставили в ряд. Толстый офицер вертелся перед ними на коне, недовольно морщился:
— Ви плехо радовайсь! На ваш лицо мале счастья!
Не слезая с лошади, он начал наводить фотоаппарат. Девочка на руках у беженки вдруг заплакала.
— Не плакайт! — закричал офицер и подскочил к женщине. — Ви сривайт фото!
— Пан офицер, — взмолилась женщина, — дитя больное.
— О, доннерветгер! — выругался толстяк и, ударив женщину плетью по плечу, развернул коня и поскакал прочь. За ним последовали остальные немцы.
— Вот и познакомились с «освободителями»… Чтоб их, гадов, земля поглотила! — Кузнец еле сдерживал себя, сжав кулаки.
Внезапно в той стороне, куда ускакал отряд, послышался выстрел, другой, началась беспорядочная стрельба.
— Батюшки! — всплеснула руками Алена Максимовна. — Убивают кого-то…
— Э-э, нет, — возразил кузнец. — Похоже, им самим горящей головешкой в морду ткнули. — И добавил: — Однако с дороги нам лучше убраться.
Подавленные происшедшим, они вошли во двор и тут увидели Красулю. Корова ходила за плетнем между деревьев.
— А где же Кастусь? — забеспокоился Николай Романович. — Куда он мог пропасть?
— Неужто под перестрелку угодил? — Алена Максимовна побледнела.
— Нет, мама! Красуля пришла, когда нас на дорогу гнали, — сказала Валя. — Я слышала, как она мычала:
— Верно, дочка, и я слышал, — подтвердил кузнец. И задумался…
Беженки подождали еще немного — стрельба не возобновилась, и женщины, попрощавшись, ушли.
…Костя вернулся лишь к вечеру. На тревожные расспросы матери ответил коротко:
— Красулю искал.
Мальчик не стал оправдываться, молча выслушал упреки Алены Максимовны и сестер.
— Хорошенько отругайте его, мама! — суетился возле них Толик. — Еще и хворостиной погрейте, как меня, когда я гусей потерял. Так то гуси были, а не корова.
Отец курил, внимательно смотрел на старшего сына, не произнося ни слова. И только когда все улеглись спать, вызвал Костю во двор, сказал тихо:
— Пошли, посидим на бревнах, поговорим.
— Хорошо, папа. Я и сам понимаю: виноват.
— Ты винить себя не спеши, — прервал сына Николай Романович, усаживаясь поудобнее. Он поплевал на окурок, бросил его на землю и старательно растер каблуком. — Рассказывай все, как было, ничего не скрывай. — В голосе отца были спокойствие и непреклонность.
— Да что рассказывать, папа? — попытался увильнуть от разговора мальчик.
— Не хочешь? Ладно… — Кузнец помолчал. — Тогда отвечай на вопросы. Зачем сегодня раньше времени корову пригнал? Зачем тебе ножовка понадобилась?
Костя молчал.
— Я жду, — уже мягче сказал отец. — Где ты был, когда немцы приезжали?
— Следил за ними с сосны из леса.
— А потом бегал туда, где перестрелка была?
— Какая там перестрелка! — Широкие Костины брови насупились. — Просто один человек пальнул в гадов пару раз из самозарядки. Они пососкакивали с коней, залегли и палили почем зря в лес. Только какой толк в деревья стрелять? А офицера не воскресишь.
Отец достал кисет и свернул новую цигарку. Руки его заметно дрожали. Покурил в молчании, потом вдруг спросил:
— Куда спрятал винтовку?
Костя понял: отец обо всем догадался.
— Под большое вывороченное дерево, в ельнике…
— Сейчас пойдем, отдашь ее мне, — строго приказал отец. — И помни: если еще раз повторится такое…
— Папа! — перебил Костя. — Они же фашисты! Враги! Вон наш дом разграбили… Женщину — плеткой. Беженцев на дорогах расстреливают. Я…
— Ладно! — перебил Николай Романович. — А ножовку зачем брал?
— В старой ольхе дупло расширить, — признался Костя. — Десятизарядка туда не помещалась. Хотелось, чтобы она под руками была.
Кузнец встал с бревна, обнял сына за плечи, сказал:
— И все-таки пойми, Кастусь: война — это не игра. Дорого могли обойтись твои выстрелы. Попался бы им в руки, никого бы нас уже в живых не было…
Костя вздохнул. Хотя отец и простил, но с винтовкой — новенькой десятизарядкой с блестящим вороненым стволом и лакированным из карельской березы-чечетки прикладом — придется расстаться.
Подполье начинает действовать
Рыжий щипал траву у изгороди, обмахивался хвостом, спугивая надоедливых оводов, и косил большим синевато-черным глазом на Костю.
— Покатай на Рыжем! Ну, Кастусек, миленький! — просили наперебой Толик и Валя.
— Не канючьте! Ему отдых нужен. Лучше за травой сходите.
— Я сегодня овса надергал в ноле и дал ему, — похвастался Толик.
— А я клеверку нарвала, и Рыжий все съел, — сказала Валя.
— Вот и молодцы. От имени Рыжего разрешите сказать вам сердечное «и-го-го!». Что по-нашему означает: «Спасибо за еду тую, прошу принести другую!»