Красная готика
Шрифт:
Прошкин совершенно запутался:
— Если этот Жак де Моле уже умер — зачем будущее время понадобилось? Может это цитата? Из манускрипта или романа?
Начитанный Субботский тут же ответил:
— С именем де Моле связан один общеизвестный исторический анекдот. В день казни Людовика ХУ! — во время Великой Французской революции — ну ты помнишь… Некто выбежал на эшафот. Окунул руку в свежую кровь казненного монарха и закричал — «Жак де Моле, ты отомщен!». Но что бы кто-то кричал «Жак де Моле должен подохнуть», да еще и как поганый пес… я не припомню… Скорее всего это банальная грамматическая ошибка… Имелось ввиду, что де Моле уже умер, и умер бессмысленно или случайно — как собака — просто употреблена неуместная временная форма…
Прошкин наморщил лоб размышляя. Что бы Баев, знавший дюжину языков, допустил грамматическую ошибку? Очень сомнительно… В тексте должен быть смысл — актуальный именно сейчас и именно для ситуации в которую попал Александр Дмитриевич…
— Знать бы, кто тут нарисован!
— Типчик неприятный — по френологии лживый и лицемерный — раздвоенный подбородок указывает именно на эти качества. Неужели действительно это Жак де Моле? Я всегда думал, что он благородный рыцарь… Хотя, он ведь был не настоящий магистр!
— Как не настоящий? — Прошкин подавился горячей картофелиной и закашлялся.
— У тамплиеров исстари так повелось — один магистр был формальным — второй — фактическим… Сохранилась легенда, что Орден имел два Устава — один Папа Римский утвердил на капитуле — а откуда второй взялся не понятно, но именно он и был основным!
— Здорово! — по-детски обрадовался Прошкин, — Как у ребятишек в книжке Гайдара, — и тут же ненавязчиво уточнил, — А ты давно ее прочитал — эту книжку? Про Тимура и его команду?
— А… ну… — Леша почему-то замялся, — Как сказать… давно — с полгода назад… У меня один знакомый… Студент один, с вечернего отделения, подрабатывает перепиской на пишущей машинке… При «Международной книге», издательство такое… Приносил экземпляр — машинописный — почитать… Я так забавлялся. Неужели ее действительно опубликуют?
— Угу, в следующем году, издательство «Детгиз», тираж — 50000 экземпляров, — уверенно пророчествовал Прошкин, и теперь горячим продуктом подавился уже Леша.
Разговор прервал автомобильный гудок — Прошкин открыл окно:
— Хватит, Прошкин, брюхо набивать! Уже и щеки в окно не пролазят! — весело крикнул Корнев, приоткрыв дверцу автомобиля, — выходи, поехали — дело срочное — по твоей части!
Диво дивное.
Корнев подвинулся, освобождая Прошкину место за рулем — тот поинтересовался насчет маршрута.
— В Прокопьевку едем… Отправили туда депешу — что бы эксгумацию тела Феофана произвели. Так вот — звонит местный фельдшер, из амбулатории — и говорит… нету тела… Вознесся батюшка Феофан…
Прошкин едва не сбил зазевавшегося велосипедиста и переспросил:
— Что сделал? — он не верил своим ушам. Никогда не ожидал он такого от почтенного старца. Вознестись не вверенной заботам Прошкина территории! И даже не предупредить его. Это было самое настоящее, первостатейное свинство!
— Не юродствуй, Николаша, — ты ж прекрасно слышал! — Корнев пребывал в великолепном настроении, даже удручающая новость из Прокопьевки не могла этого настроения испортить, — Вознесся… Рассобачились они у нас Прошкин совершенно!
— Кто? Служители культа?
— Нет — интеллигенция сельская! Естествоиспытатели безголовые — что б им… Ну, вырыли гроб, вскрыли — он пустой. Так фельдшер местный тут же диагноз поставил: вознесся! Слышал ты такое?
Прошкин слышал, по крайней мере, раз сто — еще в детстве. Когда в церковно — приходской школе читали рассказы про жития святых… Но, что бы не портить настроения начальнику согласился, что ничего подобного места никогда раньше не имело — поэтому как действовать в такой ситуации не предусмотрено ни в уголовном, ни в гражданском кодексе, ни в ведомственных инструкциях — но такой опытный специалист как Владимир Митрофанович в ситуации конечно разберется — с позиций научного материализма. А он — Прошкин будет всемерно содействовать…
А разбираться было в чем. Действительно, поздним вечером — чтобы не тревожить зря сельскую общественность — из могилы Феофана извлекли гроб и притащили в клуб. Открыли. Тела Феофана в нем не было. Зато гроб был до верху наполнен изрезанной на мелкие полоски мануфактурой.
Не надо было специального лабораторного анализа чтобы выявить — полоски образовались из шитой на заказ формы Александра Дмитриевича! Сашины хорошо подогнанные гимнастерки и форменные брюки, кожанки и шинели из не по уставу дорогого сукна искромсали портновскими ножницами на длинные лоскуты шириной в 3–5 сантиметров… Прошин и Корнев совершенно опешили, принялись восстанавливать нить событий той достопамятной ночи, с надеждой выяснить истину и хотя немного успокоить местных товарищей.
Итак — Прокопьевка была местом дислокации центральной усадьбы колхоза «Красный пахарь». Еще в колхоз входило четыре хутора — бывшие кулацкие хозяйства. В одном из хуторов имелся большой двухэтажный каменный дом. По решению правления, для привлечения в колхоз квалифицированных кадров, дом был переименован в «Общежитие работников культуры» и соответственно переоборудован. Хотя жили тут люди разные… даже с некоторых пор, ставший полезным председателю, спецпосленец Вадим Проклович Чагин (при постриге принявший имя Феофана). Так вот, вечером, пользовавшийся в очаге сельской культуры значительным авторитетом, Феофан принялся жаловаться на боли за грудиной и агроном Дуденко повез его на мотоцикле в центральную усадьбу — в амбулаторию. Феофану вроде как полегчало от ветра и езды, и в помещение амбулатории он зашел самостоятельно. Но, через несколько минут, вышел — фельдшера не оказалось на месте. Теперь Дуденко повез его прямо в Н. — в областную клиническую больницу. По дороге — на перекрестке с Чаплинской трассой — им повстречался автомобиль, который направлялся, по счастливому совпадению как раз в город. Конечно, в автомобиле почтенному Феофану, снова ставшему хвататься за грудь, было бы ехать гораздо комфортнее, чем на мотоцикле. Водитель автомобиля — новый инженер с Чаплинской насосной станции — охотно согласился довезти старика до больницы, и Дуденко вернулся в общежитие со спокойной душей. Нет, конечно, Дуденко не знал раньше этого инженера. Он из Чаплино знает от силы пять человек, и то со старого завода — стройка же насосной станции началась совсем недавно и там каждый день новые люди появляются. А утром позвонил из амбулатории фельдшер, сообщил, что Феофан умер. Стояла сильная жара, похороны организовали в тот же день, гроб был закрытым…
Фельдшер амбулатории Кузьменко — известный в округе естествоиспытатель и натуралист тоже старательно сообщил все что знал. Даже больше. Заболевшего Феофана из общежития отвезли прямиком в Н. и сдали в НКВД. Ну, управление ГБ — это ж не принципиально! Он Феофана не лечил. Лечил беззащитного старика скорее всего так называемый фельдшер по фамилии Хомичев — то есть человек далекий от медицины как декабристы от народа. Результат всем присутствующим известен. Батюшка был человек крепкий и мог еще жить и жить при правильном естественнонаучном подходе. Вот то-то! А в амбулаторию его привезли из города — уже в гробу какие-то незнакомые люди — представились сотрудниками НКВД, да, может и ГБ — он не обозреватель политический, что бы не пугаться — а медик! В штатское были одеты. А зачем ему спрашивать документы — он, слава Богу, может еще сотрудника НКВД и без документов — по лицу узнать! Чем у них лица такие особенные? Суровые лица — вот что! Тем более эти люди передали Кузьменко нотариально заверенную копию заключения о смерти. Да, вот она. С какой стати ему было звонил Хомичеву? У Хомичева два диагноза на все случаи жизни — бытовая травма и простуда! Когда Николай Павлович ему позвонил и спросил — он, конечно, подтвердил — точнее просто прочитал, что было написано в свидетельстве о смерти — а что другое он мог сказать?