Чтение онлайн

— У меня всего одна комната и одна кровать — как я могу проявлять хоть какое-то гостеприимство? — попытался протестовать, все еще деморализованный неожиданной информацией Баев, и тут же продолжил, все более громко и уверено — Может, вы, мне еще и спать с ним валетом прикажете? Как я могу позволить совершенно постороннему человеку жить в моей квартире?

— Александр Дмитриевич! — сразу же урезонил Сашу Корнев, — Квартира не ваша, а предоставлена вам во временное пользование, в качестве служебного жилья, Министерством Государственной Безопасности, по большому счету — Советским Государством, и оно будет решать, кому, с кем и как в ней жить! Конечно, — тут Корнев порылся в бумагах на столе и извлек пухленький томик Гражданского кодекса, отыскал нужную статью, отчеркнул ногтем и протянул Баеву, — вы можете воспользоваться своими гражданскими правами — как наследник, и вступить во владение домостроением, принадлежавшим ранее Фон Штерну. Он завещания или иного волеизъявления в отношении имущества не оставил. А вы — хоть и не кровный его родственник — но, вполне можете выступать как законный наследник. Так что — оформляйте бумаги, переезжайте в усадьбу и живите там — с кем считаете нужным!

— Это совершенно неприемлемо! — Баев решительно встал, громко задвинул стул, отчеканил — Я буду жаловаться!

Корнев сделал приглашающий жест рукой:

— Ваше право. Приемная Михал Иваныча Калинина работает с восьми часов утра…

Баев по парадному развернулся на каблуках и вышел.

Корнев снова измождено протер вспотевший лоб, извлек из сейфа темный пузырек с сердечными каплями и принялся капать в стакан, бормоча себе под нос:

— Вот змей! Гипноза он испугался! Отравят его видите ли! Жаловаться он будет! Да кто тебе запрещает — иди — жалуйся!

И тут же тяжело вздохнул:

— Хотя бы война поскорее началась, да не до этого стало…

Корнев долил капли водой, понюхал смесь и с отвращением отодвинул стакан, расстегнул ворот и мечтательно сказал:

— Пивку бы сейчас…

Прошкин решил способствовать тому, что бы мечта руководителя стала реальностью, но в дверях кабинета столкнулся с Вяткиным. Вид у Вяткина был виноватый, и он не поднимая глаз, через плечо Прошкина пробубнил:

— Владимир Митрофанович, — прикажете засыпать… ну яму, около стенки на заднем дворе? Там товарищ Баев ее рулеткой меряют…

— Вяткин, вот в древнем Риме, один и тот же человек никогда не расстраивал начальство дважды! Знаешь почему? — строго поинтересовался Корнев, — Так я тебе расскажу, как в древнем Риме поступали с гонцом, который принес плохую новость!

Вяткин испарился, не дожидаясь исторического экскурса. Корнев тяжело вздыхая и снова утирая покрасневшее, потное лицо платком, обратился к Прошкину:

— Ох, ну прямо наказание какое-то… А ну как на самом деле отравят змея этого, или того хуже пристрелят, да еще и из табельного оружия — с нас ведь спросят! Да так — что трибунал за радость покажется!

— Не дай Бог, — шепотом согласился Прошкин. Идеологически вредное замечание было настолько уместным, что Корнев даже не стал поправлять Прошкина, а только махнул ему рукой, направляясь к двери кабинета:

— Пойдем мириться, а то и правда кляузу настрочит, с такого типа станется…

За стенами Управления, привычно оберегавшими тихую прохладу, воздух неумолимо таял от удручающей жары. Но природным факторам не под силу было подавить трудовой энтузиазма товарища Баева — он стоял на коленях около лаза и при помощи рулетки споро делал замеры, высоко закатив рукава гимнастерки. Результаты Саша старательно записывал в тот самый кожаный блокнот тоже иностранной самопишущей ручкой с золотым пером.

До знаменательной встречи с Баевым неприхотливому Прошкину никогда не приходилось наблюдать человека, окруженного таким значительным количеством бытовых предметов иностранного производства, да и просто дорогих вещей. Интересно, какие у него часы? Не иначе швейцарские. И тоже золотые. Но часов на руке у Баева не было. Никаких. Зато при внимательном разглядывании этих непривычно ухоженных голых рук Прошкин увидал татуировку. Куда-то под закатанный рукав, обвив несколько раз предплечье, убегала черная змейка. При ближайшем рассмотрении змейка оказалась вовсе не ползучим гадом — а витиеватой плотной надписью, сделанной арабской вязью…

Рассматривать дальше Прошкину было уже не удобно, тем более что понять текст странной надписи ему не грозило — ведь он, в отличии от Саши, не владел тюркскими языками, да к тому же — он и Корнев как раз подошли к Баеву на критически близкое расстояние и тактичный Корнев предупредительно кашлянул. Баев встал и выжидательно воззрился на коллег.

— Вы, Александр Дмитриевич, на нас зла не держите! — примирительно начал Корнев, — мы тоже в своем роде люди подневольные, и не всякая инициатива от нас непосредственно исходит. Потом, ведь мы исключительно о вашем благе печемся…

Баев иронично взметнул бровь и парировал:

— У вас, Владимир Митрофанович предметов для забот и без моего блага предостаточно. Например, навестили бы нашего прихворнувшего коллегу Ульхта в лазарете — пока он еще жив! Или хотя бы Николая Павловича туда отправили — как председателя профкома, — в подтверждение актуальности такого похода Саша полез в карман и продемонстрировал аккуратно увернутые в белый носовой платочек несколько волокон происходивших, похоже, из зеленого одеяла, которым был укрыт Ульхт в камере, и среднего размера костяную пуговицу, сильно напоминавшую о заграничном плаще того же Ульхта. Не вызывало сомнений, что все это добро Саша извлек из лаза. Значит, получается, что Ульхта пропихнули в лаз уже в коме, обернутого в одеяло? А до этого он сам — в плаще, тем же путем в здание пробирался? Но зачем ему была такая конспирация? У него ведь был вполне официальный пропуск. Прошкин старательно наморщил лоб, но решения этому ребусу так и не нашел. Корнев осуждающе начал:

— Знаете, Александр Дмитриевич, нам — простым советским людям — не понять, что движет человеком, который долгие годы прожил в логове империализма, да еще и содержал такой рассадник разврата как варьете. К чему, кроме потери здорового рассудка могут привести эти канканы и рулетки? Да и кокаином коллега Ульхт не брезговал. Вот его сознание и замутилось. Выразилось это в навязчивом страхе холода, он закутался в плащ да еще и нес в здание одеяло, через главный вход его с таким громоздким свертком не пустили, тут он и пролез через предварительно вырытый им же лаз, потом улегся в камере, а его психическое расстройство повлекло физические недомогания… Думаю, так и следует доложить. История конечно не красивая, но объяснимая — замалчивать ее мы не в праве, но и раздувать ее нам — как сознательным людям, совершенно не зачем. Тем более, что такое развитие событий очень многие вопросы снимает с повестки дня, если конечно вы не против…

Баев, соображавший куда быстрее Прошкина, понимающе ухмыльнулся:

— То есть, некоторый фантом, который мы все трое, принимали за какого-то Генриха Францевича… Этот фантом, как показало наше домашнее следствие, не оставил после себя никаких вещественных подтверждений своего существования, привиделся исключительно коллеге Ульхту, и то только в том случае, если он придет в себя и поведает миру о своих галлюцинациях!

— Приятно, что вы разделяете нашу точку зрения, — без большой уверенности пробормотал себе под нос Корнев, и снова вытер потное лицо серым платком, и уже с нажимом добавил — Официальное. Я, Александр Дмитриевич, в самом деле, обеспокоен тем, что произошло, особенно смертью вашего родственника фон Штерна, и искренне хочу в этой ситуации разобраться. А пока разберусь — уж не взыщите, будете с Борменталем соседствовать. Все мне спокойнее на душе. А может и не только мне. Я распоряжусь, что бы начхоз раскладушку к вам доставил…