Чтение онлайн

Я подтянул одеяло повыше, укрывая ее настолько, насколько был готов лишиться тепла ее тела.

— Кольт, — прошептала она.

Я оторвался от изгиба ее колена, губы все еще касались ее кожи, и поймал ее взгляд. Ее глаза были яснее, чем я видел с ее возвращения. Между нами не осталось стен и игр.

— Да, Клубничка? — я попытался смягчить голос, но ласковое прозвище заставило ее щеки вспыхнуть.

Она потянулась ко мне, запустила пальцы в мои волосы, касаясь так осторожно, словно проверяла, не исчезну ли я. Она неровно вдохнула, всматриваясь в мое лицо, потом в потолок.

— Что мы делаем? — спросила она.

В ее голосе дрогнула старая боль, от которой я не смог ее уберечь. Ее ладонь лежала у меня на затылке, будто ей нужна была опора. Еще минуту назад она была мягкой, а теперь вся напряглась.

Я медленно выдохнул и приподнялся на локте. Убрал ее руку из своих волос и поднес к губам. Медленно поцеловал внутреннюю сторону ее запястья, пока она смотрела на меня.

— Мы делаем единственное, что имеет смысл. Ты и я. Разве не так было всегда?

Я видел, как ее взгляд дрогнул, как она попыталась спрятать облегчение. Но оно выдало себя — разжавшимся кулаком и ровным дыханием.

Ее пальцы скользнули по моей челюсти, и в ее глазах смешались надежда и страх.

— Мы же договорились так не делать, — прошептала она, голос сорвался, нижняя губа задрожала. — Поэтому и решили, что все будет несерьезно. Не стоит обещать то, что мы не сможем сдержать.

У меня внутри все скрутило от слова несерьезно. Между нами не было ничего несерьезного, даже если она цеплялась за это слово, как за защиту. В моей любви к ней не было ничего безопасного.

— Почему не сможем? — я убрал прядь волос с ее щеки, пальцы задержались на россыпи веснушек.

Она тихо, недоверчиво рассмеялась, и ее взгляд снова метнулся к потолку, будто там могли быть ответы.

— У тебя все звучит так просто.

В словах был вызов, но под ним я слышал мольбу.

— Мы уже нарушали обещания.

Когда она снова посмотрела на меня, боль в ее глазах отразила пустоту, которую я носил внутри. Грудь сдавило тяжестью всего, что мы потеряли.

— Тогда мы были детьми, Блэр. Мы не понимали, что делаем.

Я сглотнул, заставляя себя говорить правду.

— Я боялся, что недостаточно хорош для своей семьи. До чертиков боялся, что однажды ты поймешь — мне никогда не стать для тебя достаточным.

Я видел слезы, которые она не позволяла себе пролить. Хотел сказать больше, но заставил себя ждать. Пусть говорит она. Тишина звенела между нами, пока мои ладони медленно выводили круги на ее ребрах.

— Я тоже боялась, — прошептала она, и ее голос был до боли живым. — Ты всегда казался таким уверенным, будто тебя ничто не может задеть. Но именно ты мог меня сломать.

Она зажмурилась, и я почувствовал, как под моей ладонью вздрогнула ее грудь.

— Я ненавидела себя за это. Ненавидела, что не смогла перерасти, что все равно ждала, вдруг ты однажды появишься у меня на крыльце и…

Голос ее сломался, и я поцеловал ее в линию роста волос, прижимая к груди. Ее боль была живой, билась о мои ребра в такт с ее сердцем. Когда у нее перехватило дыхание, я почувствовал это всем телом. Мне хотелось забрать у нее всю эту боль.

Но она продолжала говорить, и я позволил, даже когда все во мне кричало пообещать, что я до конца дней буду заглаживать свою вину.

— Я всегда хотела быть самостоятельной, — прошептала она, и голос стал совсем тихим. — Но куда бы ни шла и с кем бы ни была, часть меня все равно ждала тебя.

Она выдохнула, и в этом звуке было столько одиночества, что мне хотелось выть.

— Я была чертовски уверена, что наконец разобралась со своей жизнью. Думала, если все сделаю правильно, если спрячу сердце поглубже, то смогу…

Она замолчала, подбирая слова.

— Но чем сильнее я пыталась идти дальше, тем меньше узнавала себя. Я знаю, это не твоя вина. Это я позволила этому случиться. Я смотрела в зеркало и видела чужую женщину с лицом моей матери, но без ее огня.

Слезы наконец потекли, и я осторожно стер их большим пальцем, крепче прижимая ее к себе.

— Мама меня бы не узнала.

— Узнала бы, — сказал я, не в силах скрыть хрип в голосе.

Я взял ее лицо в ладони, большим пальцем приподнял подбородок, заставляя встретиться со мной взглядом.

— Твоя мама гордилась бы тобой. Ты никогда не была слабой, Блэр. Ни единого проклятого дня. Ни когда уехала, ни когда вернулась, ни сейчас.

Слова вырвались из меня, потому что ей нужно было это услышать. Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, упрямое отрицание, ту часть, что все еще верила чужим словам. Ее губы приоткрылись, зародился спор, но я не дал ей говорить. Поцеловал ее в лоб, потом в кончик носа, в уголок губ, задержался там, когда у нее снова перехватило дыхание.

— Я должен был сказать это годы назад. Должен был тогда схватить тебя за руку, упасть на колени и умолять не уезжать.

Голос сорвался, и я снова ее поцеловал.

— Черт, Блэр. Во мне не было ни капли желания тебя отпускать. С тех пор я тону каждый проклятый день.

Я хотел рассказать, как разрывался, пытаясь удержать ее и сохранить единственный дом, который знал. Но слова застряли в горле. А Блэр заслуживала правды, даже если из-за нее возненавидит меня.

— В тот день, когда я сказал тебе уехать с отцом, когда заявил, что больше так не могу…

Я выдавил слова, голос стал грубым.

— Я солгал тебе, Блэр. Каждое проклятое слово было ложью.