Чтение онлайн

— Таня, я не профессор Кредер Александр Александрович с истфака классического университета, чьи учебники по новой и новейшей истории изданы тиражом уже около двух миллионов экземпляров. По ним, что вполне вероятно, занимается и Оксана. Я не историк, не филолог и даже не физик. Я — доктор технических наук, и мои труды в открытую продажу не поступают, — явно горячился ученый.

— Ясно. А вторая деталь?

— О второй вы в принципе говорили еще вчера: за квартирой установлено наблюдение. Вы слышали, дружки Игоря заходят, следят, чтоб не своровали чего-нибудь. Следовательно, мы с вами уже засветились… Не сегодня завтра ваш приход будет известен родственничкам! — В его голосе прозвучала плохо скрытая ирония. — Кстати, наверное, пора с ними познакомиться. Вон слева какой-то райотдел милиции, узнаем, где тут у них адресное бюро, должны успеть до закрытия.

До закрытия адресного бюро мы успели. Справки, выданные нам смазливой куколкой, на которую пялил глаза стойкий профессор, ничего не говорили нам, оказавшимся первый раз в своей жизни в Зареченске.

Мы вышли из адресного бюро. Надо было поужинать и решить проблему с ночлегом. Сносное кафе мы нашли на местной набережной, у Волги. Поглотив довольно прилично приготовленный суп-харчо (мой клиент по-отечески рекомендовал нам обоим горячее блюдо, дабы желудок работал нормально), бефстроганов с картофелем фри, массу салатов и запивая, к удивлению официантки, это великолепие всего лишь минеральной водой, а десерт — мороженое — не белым вином, а банальным кофе, мы вполголоса обсуждали дальнейший план действий. Играла медленная музыка; профессор, увидев нетерпеливый блеск моих глаз, пригласил меня на танец.

Каюсь, я прижималась к нему чуточку сильнее необходимого, дабы у него больше не было повода смотреть на всяких там статисточек из адресного бюро. Одеты мы, правда, были по-дорожному, оба в джинсовых костюмах, только я в черной водолазке, а профессор в светло-серой. После второго танца захотелось пить, и мы опять сели за свой столик. Утолили жажду и намеревались уже расплатиться, как к нам развязной походкой подошел некий местный кадр неопределенного возраста — где-то после тридцати — и уже изрядно навеселе.

— Па-па-ша, раз-зре-ши приг-глас-сить твою т-тел-ку! — еле выговорил он.

Зная идиосинкразию Полежаева даже на вполне нейтральный жаргонизм типа «ксива», я поняла, что сейчас разразится буря. Профессор побагровел, посмотрев на шпану так, словно хотел убить его взглядом:

— Ты, мудак, извинись перед дамой и проваливай отсюда!

«Мудак» несколько секунд осмысливал сказанное, потом грозно пошел на профессора:

— Ах ты, к-ко-зел ста-ста-рый, в-вот т-ты к-как, з-зазнаа-шь…

Я не успела вмешаться — Полежаев справился сам. Неуловимым движением руки он дернул «мудака» на себя, а потом перевернул лицом вниз. Но за соседними столиками повскакали несколько его собутыльников. С ними мы как-то совладали бы, только вот попадать в ментовку вовсе не хотелось. И вновь я подивилась реакции Полежаева. Нет, он не стал мочить всех направо и налево, видимо, также понимая бесперспективность силовой акции. То, что он сделал, мгновенно остановило собутыльников «мудака».

— Стоять! — Зычный бас профессора перекрыл даже музыку.

Намеревавшиеся нападать на секунду опешили. Этого было достаточно, чтобы левой рукой Полежаев вытащил из кармана стодолларовую бумажку, а правую, наоборот, засунул поглубже.

— Пьете за наше здоровье, или я всех вас на хрен перестреляю!

Его решительный вид, а самое главное, правая рука, державшая нечто в куртке, и моя, открывшая на всякий случай сумочку, где лежал верный «макаров», убедили местных горилл, что пить на халяву приятней, чем лежать с продырявленными черепами. Они остановились окончательно. Один из них, подняв руки — дескать, смотри, нет ничего, — подошел к нам, взял долларовую бумажку:

— Извини, дед, не знали, что вы крутые. И вы, барышня, извините. Витьку мы сейчас уберем.

Расплатившись, мы поспешили отъехать от злополучного кафе. Вечерело. Остановились на полупустынной улочке.

— Хорошо бы мы с вами смотрелись в ментовке! — рассмеялась я нервно. — А вы молодец, док! Находчивый…

Он поморщился. Вероятно, опять от моего лексикона.

— Ладно, ладно, не буду. Но как мне вас называть? Папашей? Вульгарно. По имени-отчеству? Официально. Профессор? Мы не на симпозиуме. Инной, как жена? — Он вздрогнул, не ожидал, видно, что я запомнила нечто интимное. — Не люблю повторяться. Кешей? Попугайское!..

— Согласен на Михалыча. Так меня старые друзья называют.

— Понятно, Михалыч. И чем бы вы отстреливались, коль они все-таки полезли?

Полежаев, сидевший за рулем, включил свет в салоне, распахнул полу куртки. С левого бока висела кобура, а в ней нечто объемное, скорее всего «стечкин». А я уже, честное слово, ничего не соображала.

— Кто вы, доктор Полежаев? — прошептала я ошарашенно.

— Много будете знать, Танюша, скоро состаритесь. А мне не хочется, чтобы вы так быстро старились.

— Почему? — еле слышно прошептала я.

Профессор не ответил. Он молча прижал меня к себе и поцеловал. От прикосновения его губ по всему телу прошел какой-то смерч, и я мгновенно забыла про задание, которое надо было выполнять. Видимо, Полежаев чувствовал нечто похожее, но нашел в себе силы отпустить меня.

— Простите, Танюша… Я не хотел вас обидеть.

Я посмотрела на него с укоризной, вслух прошептала:

— Спасибо, дурачок…

На ночь глядя мы решили вновь подъехать к дому, где еще недавно жила Ирина. «Жучок» можно было ловить метров за 300, но мы подъехали ближе, чтобы был виден и подъезд. Включили приемник. Поначалу — ничего интересного. Еле слышен был работающий телевизор. Баба Катя смотрела программу «Время». Но вдруг совсем явственно раздался звонок — «жучок» ведь был посажен возле входной двери. Потом шум открывающейся двери.

— Здорово, бабуля!

— Вечер добрый, Петюня.

— Как вахта?

— Полный порядок.

— Кто навещал?

— Верка, мастер из жэка, велела родственникам передать, коль заявятся, чтоб с оформлением документов на Оксанку не тянули, иначе квартиру опечатает.

— Хер ей моржовый, опечатает. Ладно. Все?

— После обеда еще родственница Иркина приезжала, племяшка, то ли двоюрна, то ли троюрна, я так и не поняла.

— Какая еще родственница?

— Иркина, говорю, родня. Не знала, что тетку убили, плакала даже, вот тут, на кухне-то у меня.