Кошмар
Шрифт:
Сторож пропустил их и сказал:
– - Вон фонарь! Туда и идите!
Аня почти побежала по двору. Санин шел за нею следом.
В тесной комнате толпились люди.
Бойкий фельдшер сообщал сведения.
– - Тебе кого? Максима Прохорова? Есть! Иди в палату нумер третий. Вам что?
– - Григория Пурвиса... слесарь -- замирающим голосом произнесла Аня.
Санин замер, пока фельдшер водил корявым пальцем по длинному списку имен.
– - Нет -- ответил он наконец отрывисто и прибавил: -- поглядите в покойницкой!
Санин вздрогнул. Аня судорожно вцепилась в рукав его шубы и заговорила.
– - Где, где? Куда?
– - Там укажут.
Санин вывел ее и повел по узким мосткам следом за другими идущими людьми.
И было что-то жуткое в веренице людей, безмолвно двигавшихся по едва освещенному двору. Над низкой дверью каменной часовни уныло качался фонарь. Люди входили в дверь и выходили.
Аня вырвала руку и вбежала в часовню, Санин медленно вошел за нею и остановился на пороге.
На широких столах лежали недвижные люди; иные в пальто, иные в шубах, иные в разодранных блузах.
Санину мелькнула форменная тужурка. Бледное молодое лицо и струя крови, окрасившая щеку.
Несколько человек бродили между столами, наклонялись над трупами и снова шли дальше,
Аня вернулась,
– - Его нет. Поедем!
И Санина не удивил её властный тон, её простота, с которой она взяла его под руку.
Они вышли.
И опять то же.
Взволнованные толпы народа, солдаты, конные разъезды, бивачные огни, растерянные люди у ворот больниц, равнодушный фельдшер и торжественная тишина мертвецкой.
Сон или наяву?
Что-то порвалось в душе Санина, билось, трепетало и не находило себе опоры.
Дальше. Еще и еще.
И вдруг этот полусон прорезал крик Ани:
– - Он! Вот, вот! О, Господи! Гриша, милый, хороший!..
Санин рванулся вперед. Девушка приникла к трупу и билась над ним и причитала.
Григорий Пурвис лежал с тихой улыбкою на бескровных губах.
Санин охватил девушку и повлек на чистый воздух.
– - Успокойся, Аня, -- говорил он ей, как сестре, -- мы его возьмем. Мы его похороним. Он -- там! Он -- святой! Я похлопочу, Аня. Теперь домой! Ты где живешь?
И он усадил ее на извозчика, обнял ее с нежностью брата и, толкнув извозчика, снова сказал:
– - Все от Бога, Аня! Ты где живешь?..
III.
И опять те же улицы, тот же кошмар...
Поддерживая девушку, Санин поднимался по темной, грязной лестнице, с железными перилами, слабо освещенной электрическими лампочками и из-за всех дверей до него доносился смутный гул, как ропот далёкого прибоя.
Он толкнул ногою дверь, и его окутал вырвавшийся из сеней белый пар, полный удушливого смрада тесного жилья.
– - Кто там?
– - послышался голос, и Санин вздрогнул.
– - Здесь живет Анна Смурова?
– - спросил он.
– - Анна! Это моя...
В узкий, сырой коридор вышла согнутая высокая старуха и не окончила фразы.
– - Что с ней?
– - воскликнула она, -- ее убили? Что?
И она охватила дочь руками.
Убили жениха её, -- тихо ответил Санин.
– - Гришу?! Аня, бедная моя девочка, -- старуха, дрожа, ввела дочь в комнату, освещенную жестяной керосиновой лампой.
В коридор вышли полуодетые люди. Высокий, бледный мужчина поднял над головой сжатые кулаки; молодая девушка засмеялась несмолкаемым, звонким смехом. Старый, согнутый старик зашамкал.
– - Так всегда будет! Там шла! Я говорил... Да! 10 лет тому назад, на Бельгийском...
– - Замолчи!
– - закричал высокий мужчина, -- старый ворон!
Санин сел у соснового стола на табурет и сидел недвижно, без мысли, без чувства. Перед ним стоял дешевый комодик, покрытый вязаной скатертью, и на нем -- зеркало, и тут же на стенке, в рамке из раковин, портрет убитого.
На кровати сидела неподвижная Аня. Мать сняла с неё пальто и шапку, и теперь она осталась в темной юбке и красной кофточке, подпоясанной ременным кушаком. Веселое лицо было бледно и тупо; искрящиеся глаза потухли; стройная фигура согнулась, и она сидела, недвижно уставившись глазами в одну точку, зажав руки в коленях.
IV.
Время шло. Санин и Аня сидели недвижно, а старуха то сновала по комнате, то садилась подле осиротевшей девушки и говорила без умолку:
– - Вот, вот... экое горе! И ведь только что хотели венчаться, -- по весне и свадьба! Я узнала вас. Вы тот господин, у которого Анюта работает. Пошли вам Бог здоровья! Она прямо к вам побежала. Крикнула -- "не могу"! и убежала. Пришёл Рыбаков, потом Гаврилов, весь в крови. Бьют, говорит, свои своих, -- Господи, грех какой! Вчерась был. Веселый такой! Заживем, говорит. Она чуяла, просила его: не иди! Так нет, нельзя, говорит, все идут... Ну и пошел. Вот! Господи! Анюта, милая, ты ляг, барин ничего. Ты одетая! Хоть бы заплакала!..
Санин сидел, не слыша её слов, ничего не видя вокруг. Он словно отупел, и что-то оторванное в душе его металось и не находило опоры.
А время шло. Гудели вокруг голоса, потом смолкли и сменились храпом, а потом опять зашумела жизнь, и пламя лампы побледнело и стало оранжевым, а лица старухи и Ани стали походить на лицо лежащего в покойницкой Григория.
Вдруг дверь в комнату тихо приотворилась, и в нее сперва просунулась круглая голова с коротко остриженными волосами, потом воротник с галунами и, наконец, фигура рослого, здорового солдата,