Чтение онлайн

Я хлынцой возвращаюсь к месту старта и вижу среди зрителей царя Петра Первого, который смотрит на меня подобревшим взглядом. Наверное, не из-за рубки лозы и стрельбы из пистолета, а потому, что проехал вслед за мной по всем зонам и убедился, что обучение идет полным ходом. Он на крупном вороном жеребце, но ноги в черных ботфортах с позолоченными шпорами все равно почти у земли. Если бы не ботфорты, одет, как голландский плотник.

— Видели, как во французской армии рубят и стреляют?! — восхищенно произносит царь.

— Во французской армии мало кто так сумеет, — возражаю я. — Этому мой дед научился у запорожских казаков, а потом передал сыну, моему отцу, а тот — мне. Наш солдат получше будет во всех отношениях. Европейцы берут хорошей организацией и дисциплиной, но этому я научу.

Петру Первому мои слова почему-то не понравились. Умею я комплиментом плюнуть в душу.

— Видел, организовал ты дело хорошо, — пробурчал он. — В конце осени пойду в поход. К тому времени будь готов присоединиться со своим полком.

— К концу осени не успею, — оказываюсь я. — Полк будет готов после Пасхи, не раньше.

Мне как-то не тарахтит переться зимой воевать. Обленился в европейских армиях.

— А ты постарайся! — недовольно бросил Петр Первый.

Видать, не привык, чтобы ему возражали. Но я к нему на службу не просился, пусть терпит.

— Как прикажешь! Хочешь в конце осени — поведу в конце осени, — сказал я и предупредил: — Если тебе нужно быстро и еще одна Нарва, дело твое.

— Черт с тобой! Учи, сколько надо! — сердито бросил царь и начал резко разворачивать коня.

— Если заедешь ко мне, угощу хорошим испанским вином, — спокойно, словно не замечаю его раздражения, произношу я.

Мои слова и тон рвут его шаблоны. Он смотрит на меня так, будто пытается угадать, не скрытая ли это издевка? Немного выпуклые глаза его кажутся черными от недобрых мыслей. Я смотрю в них спокойно и без страха. Краем глаза замечаю, как в недоброй ухмылке кривятся губы Александра Меньшикова. Этот холуй знает норов своего господина, только не до донышка. На вспышке гнева Петр Первый убил бы меня, но пистолета под рукой нет, и шпагой не достанет, а через несколько секунд здравомыслие возьмет вверх, потому что я пока нужен ему.

Я как бы слышу, как, беззвучно хрустнув, что-то ломается внутри царя — и напряг спадает. Может быть, решил отложить расправу до тех времен, когда я стану не нужен.

— Заеду, — тихо говорит он.

Я равняюсь с ним и, отставая на полкорпуса, скачу к моему дому. В светелку вместе с царем заходят фаворит Меньшиков и два лейтенанта в мундирах Преображенского полка. Офицеры становятся по обе стороны двери, а Петр Первый со своим холуем садятся за стол. Кике, не дожидаясь моих распоряжений, быстро ставит перед нами серебряный кувшин с мальвазией и кубки, наливает в них, начиная с поставленного перед царем. Мой слуга уже знает Петра Первого в лицо. Как и положено простолюдину, боготворит венценосцев, поэтому из-за чрезмерного усердия немного переливает, после чего вытирает стол рукавом и начинает лихорадочно извиняться на испанском языке.

— Слуга не в пример хозяину! — как бы шутливо произносит царь.

— Я не силен в придворном словоблудии и интригах. Уверен, что подхалимов у тебя и без меня хватает. Я говорю, что думаю, а каждый понимает мои слова, как пожелает: хочешь услышать обиду — услышишь горькую обиду, а хочешь правду — услышишь горькую правду, — произношу я в оправдание. — Мне нет смысла вредить тебе и России. Я себя считаю таким же русским, как ты, тем более, что мы в далеком родстве. Я — Рюрикович из Ольговичей. Мои предки были князьями Путивльскими, при татарах сидели на Киевском столе, а при литовцах остались без уделов, превратились в детей боярских, — сообщаю я, не делая акцент на том, что Романовы — не Рюриковичи, а потомки галицкого боярина, то есть, по понятиям двадцать первого века — бандеровцы и заклятые враги России, царскому роду всего лишь родственники по женской линии, и что, если бы я был тем, за кого себя выдаю, имел бы больше прав на российский престол. — Раз уж судьба свела нас, помогу, чем смогу. Вроде бы ни разу пока не подводил тебя.

— По твоим чертежам, немного укоротив и уменьшив осадку, линейный корабль четвертого ранга, пятидесятивосьмипушечный, построил в Воронеже, назвал «Божьим предвидением». Еще два такие же другие мастера корабельные строят. Когда придет время, пойдут с турками воевать. Сейчас как раз еду оттуда, — примирительно произносит Петр Первый и, подняв бокал с вином, предлагает: — Выпьем за мой флот!

Выпивает залпом, кривится от удовольствия и говорит восхищенно:

— Какое хорошее вино! Привези мне несколько бочек.

— В конце лета будут, — обещаю я и не удерживаюсь от совета: — Строить корабли надо на Свири или Онежском озере. Потом спуститься на них в Ладожское озеро, а из него — по реке Неве в Балтийское море.

— Откуда ты знаешь? — опять насторожившись, спрашивает царь.

— Смотрел карты голландские. Ихние купцы уже эти места разведали, — отвечаю я. — Только у истока Невы из ладожского озера стоит на острове одна крепость свейская, а в устье — вторая. Надо бы их захватить — и выход в море открыт. Построить рядом со второй крепостью в устье Невы порт — и пойдут грузы в Россию по короткому пути, и навигация будет длиться дольше, чем в Архангельске, за год раз пять можно будет смотаться.

— Ишь ты, прям все мои планы угадываешь! — уже без настороженности восклицает Петр Первый.

Трудно не угадать! У меня по истории оценка «отлично» была. Даже по истории КПСС, которой могли бы позавидовать мифы Древней Греции.

Мы выпиваем за успешную реализацию его планов, после чего царь со свитой уезжает в Москву. Я провожаю их до околицы села, где тепло прощаемся. Судя по смягчившемуся взгляду Александра Меньшикова, который флюгер по жизни, мне разрешили еще пожить, несмотря на мой вредный характер.

Кстати, говорят, что он обслуживает царя и ночью. Петр Первый во хмелю любвеобилен, неразборчив и неприхотлив, а к педерастии в Московии отношение спокойное, разве что гей-парады не проводят. Девок по теремам держат, внебрачные отношения редки и порицаемы, как церковью, так и обществом, вот парни и обслуживают друг друга, чем имеют. Особенно в походах. Боевые пидарасы из Древней Эллады через Византию добрались до российской армии и прижились в ней.