Корпус
Шрифт:
– Да что вы мне все морали читаете?! – снова взорвался Костя. Он знал, что мог бы сдержать себя, но не стал этого делать принципиально. – Я такой-сякой-разэтакий! Как со скотом? Да я, если хотите знать, с ними по-человечески обращаюсь. По-хорошему. Ну, выпорол Рыжова, а меня, что, не пороли? Да вы знаете, как меня Кошельков тогда гонял? Вас бы так! А я с ними, если хотите знать, по-доброму. Вон в других Группах Помощники и прислуживать себе заставляют, и лупят всех без разбору, просто так, для своего удовольствия! А я всегда по справедливости.
– Ну, спасибо тебе за это, – усмехнулся Белый, и его огромные глаза вдруг сделались непривычно жесткими. – Молодец, стараешься!
– А я что, хуже других? – сопротивлялся Костя. Но говорил он уже через силу. Как-то незаметно он устал от этого спора.
– Да, – твердо сказал Белый и взглянул на Костю. Тот было попробовал отвести взгляд – и не смог. Серые глаза притягивали его словно магниты.
– Да, хуже, – повторил Белый, поднимаясь со снега. Только сейчас Костя сообразил, какой же тот большой. По сравнению с ним Костя сам себе казался взъерошенным котенком возле огромного снежного барса.
– Я знаю, – продолжал Белый, – ты не сажаешь ребят голой задницей на горячую батарею, как это любит твой приятель Руднев. Не плющишь почки, как Смирнов, твой будущий партнер по куреву. Не заставляешь, как Александров, ребят перед тобой на коленях ползать. Все так. Но есть большая разница. Они, приятели твои, слишком уж глубоко увязли. Почти безнадежно. Может, кто-то их и вытянет – не знаю. Они уже и не помнят ничего, и не понимают, что творят. От людей у них осталась только оболочка. Но у тебя не тот случай. Ты еще живой. И на самом деле ты знаешь, что все подвиги твои – свинство. Прекрасно это знаешь. И тогда тебе становится страшно, ты пытаешься отогнать "лишние мысли", а зря. Они не лишние. Да и не получится уже. Многое изменилось. Теперь ты можешь вырваться.
– Да не собираюсь я никуда вырываться, – тоскливо ответил Костя. Черт бы побрал Белого с его моралями. От его моралей даже зубы начинают ныть, и что главное, не остановишь.
– Конечно, вырваться – деле трудное, – как ни в чем ни бывало, продолжал Белый. – И всего сложнее начать. А ты уже начал.
– Чего это я начал? – желчно поинтересовался Костя.
– Ну как чего? Вспоминать, сомневаться, думать. И зря ты ищешь у себя болезнь. Как раз наоборот – это выздоровление.
Тут уже Костя разозлился по-настоящему. Не хватало только разговоров про болезнь!
– А идите знаете куда с вашим выздоровлением! – крикнул он. – Я из-за вас с ума схожу, меня из-за вас в Стажеры не примут! – по щекам его покатились жгучие злые слезы. – Это вы во всем виноваты! Вы!
– Ну что ж, – спокойно откликнулся Белый, – если тебе так удобнее, считай, что я. Только, пожалуйста, без истерик. Ты ведь, насколько я понимаю, парень, а не визгливая барышня. Ну-ка прекрати реветь!
Он немного помолчал, затем продолжил:
– Что же касается твоего выздоровления… Сам смотри – кое-что ведь вспомнил. Ну, хотя бы как накурился в семилетнем возрасте, а мама тебе градусник ставила и в неотложку звонила. Ты ведь и не понял тогда, как она перепугалась! Думала, что все, конец, помирает родимое дитя. Ей и в голову не пришло, что дитя уже сигаретами балуется.
– Это все бред! – заорал Костя и отпрыгнул от Белого. Ему стало и в самом деле страшно, даже мурашки по спине заплясали. – Галлюцинации все это! Не было никакой мамы! Я всю жизнь тут, в Корпусе, прожил!
– Ну, во первых, слово тут сейчас неуместно. Сейчас ты не в Корпусе. А совсем в другом месте. А во вторых, разреши полюбопытствовать, ты и родился в Корпусе? Уж не из пробирки ли? – протянул Белый с неожиданным ехидством в голосе.
– Может, и из пробирки! Вам какое дело?! Уходите! Зачем вы меня мучаете, – закричал Костя, безуспешно стараясь унять слезы. – Да кто вы такой вообще?
Белый вздохнул.
– Ты уж извини, но всего я тебе пока объяснить не могу. Ты ведь знаешь. Да и не было бы в том толку. Потом, конечно, ты многое поймешь. А пока думай.
– Мне не о чем думать! Вы все врете, все сочиняете, чтобы меня с ума свести, – изо всех сил заорал Костя, делая шаг назад.
– Эти крики я уже слышал, – поморщился Белый, – часто слышал, в самых разных вариациях. Ни к чему переливать из пустого в порожнее. Да, я понимаю, тебе сейчас плохо. Но так и должно быть. Иначе ничего не получится.
– Что не получится? Что?! – и тут воздух от его крика раскололся и упал на снег острыми стеклянными обломками. Черная полоса леса свернулась в кольцо, и Костя вдруг понял, что это не кольцо, а чья-то исполинская, обтянутая кожаной перчаткой рука. Рука дотянулась до низкого неба и с треском разодрала его, словно ветхую простыню. Синие потоки хлынули на землю, но сливаться друг с другом и не думали, текли по отдельности, искривлялись, пульсировали, а потом вдруг разом превратились в бледные круги перед глазами, вспыхнули напоследок голубым пламенем и растаяли во тьме.
В ушах еще звенело, но Костя знал, что все кончилось. И облегченно вздохнув, открыл глаза.
В окно мутным оловянным глазом уставилась луна. На надраенном линолеуме от нее протянулась бледная дорожка. Тишину нарушало лишь ребячье сопение.
Долго ли еще до подъема? Надо же отоспаться после такого кошмара. Похоже, болезнь разрастается. Сегодня Белый говорил с ним куда дольше, чем в прошлый раз. И в памяти почти все осталось. Что же это все-таки было? Сон? Или галлюцинация? Одно другого не лучше. Самое страшное – это Белый. Кто он такой? Впрочем, вопрос довольно глупый. Ясно ведь – плод больного воображения. Но почему воображение такое странное? Мама какая-то, градусник…
Несколько дней она продержала его в постели, боялась выпускать на улицу, а ребята ведь заходили, звали в хоккей погонять, клюшка у него была уже новая, синяя с белой надписью "SPORT", тетя Аня подарила на день рождения… Что, опять?! Опять продолжается бред? Да что же это такое? Какая еще клюшка, какая там тетя Аня? Черт знает что. Нет, пока не поздно, надо Серпету во всем признаваться. Может, и не такая уж страшная у него болезнь. Вылечат и возьмут в Стажеры. Главное – не запустить.