Чтение онлайн

Хокон вздохнул.

— Я надеялся вскоре стать его воином, — сказал он.

— Мы оба ими стали бы! — крикнул Брайтнот чистому диску молодого солнца.

— Но теперь…

Брайтнот стал серьезным. Он всегда был набожнее большинства остальных. Именно он накануне вечером после того, как пришельцы, доставившие невероятные новости, уселись за пиршественный стол, настойчиво шептал другу, отведя его в сторону, что Хокону следует встать пораньше и помолиться о ниспослании наставления. И сейчас внезапно слова сами пришли ему на язык.

— Ты призван. Это ли не достаточное знамение? Разве Бог сказал тебе что-нибудь другое? Освободить свою родину от тирана и привести ее к вере — это святое дело.

Хокон неуверенно кивнул:

— Так и король сказал.

— И к тому же он считает, что ты можешь это сделать. Он обещал послать с тобой людей. Почему же ты сомневаешься? Ведь сомневаешься?

— А разве я достоин? — усомнился Хокон.

— В тебе течет кровь королей. Тебя ведет Божья десница. Твое имя будет жить в веках.

Хокон снова посмотрел вдаль, на реку, где стояли пришвартованными к берегу три корабля, доставившие послов. Их длинные изогнутые корпуса, казалось, вырастали из позднего тумана.

— Какие они красивые, — прошептал он. — Да, я был бы не достоин называться мужчиной, если бы стал увиливать от этого. — Его взгляд возвратился к Брайтноту. — Но придется расстаться с Англией. Я буду тосковать без тебя.

— А я… я — без тебя.

На безымянном пальце правой руки Хокона блестел серебряный перстень с маленьким выпуклым крестом и эмалевыми гранями. Он сорвал его и резким движением протянул другу.

— Вот, — выпалил он, — возьми это на память обо мне.

Брайтнот опешил:

— Что? Ты… Да ведь его дал тебе сам король!

— Да. Так что он мой, и я могу его передать, не так ли? Но я не хочу устраивать представления. Не из этого. И не перед всеми. И ты тоже не устраивай. Если кто-нибудь спросит, то да, ты можешь сказать, что это от меня. Просто не поднимай шума.

— Я… Я не стану.

Брайтнот взял перстень и неуверенно надел его на левую руку, где у кольца было больше шансов остаться незамеченным. — Но мне нечего дать тебе, кроме моей благодарности.

— О, это мелочь и почти ничего не стоит — только что искусно сделано. Просто воспоминание обо мне, и ничего больше. — Хокон принужденно улыбнулся. — Если мне суждено стать королем, то придется раздавать вещи куда дороже.

— Я знаю, что ты будешь щедр. Ты всегда был таким.

Снова они на некоторое время замолчали, не зная толком, что говорить. Невдалеке замычала корова, затем что-то прокричал крестьянин.

— А тычто будешь делать? — спросил Хокон.

Брайтнот потупил взгляд:

— Я не знаю. Пока еще не знаю. Возможно… возможно, я приму постриг.

— Но мы же собирались вместе быть воинами.

— Я не думаю, что так уж сильно хотел этого. Особенно теперь.

Хокон сам не смог бы сказать, откуда в нем вдруг возник такой всплеск сердечности. Он стиснул пальцами плечо Брайтнота.

— Ну, если ты станешь священником, я смогу послать за тобой! — звонко выкрикнул он. — Разве нет? Мне для святого дела понадобятся люди церкви.

Осень вступила в свои права — ночи все больше удлинялись, ярились холодные ветры, трава пожухла, с деревьев облетела почти вся листва, — именно в это время Хокон поднялся на валун, лежавший посередине тингстеда во Фросте.

Ярл Сигурд говорил долго, подробно объясняя, почему он созвал народное собрание. Он хорошо выбирал слова и умел произносить их так, чтобы все, что он говорит, ясно понимали даже те, кто стоял в последних рядах. Его рассказ о творившемся на юге Норвегии произволе и предсказания, что дальше будет еще хуже, то и дело прерывались возмущенным ревом и сердитыми восклицаниями. Но когда ярл сошел на землю и его место занял Хокон, все ненадолго умолкли.

Они не до конца понимали, какие же выводы сделать из того, что им только что рассказали, все эти лендрманны, хёвдинги, бонды, торговцы, ремесленники, моряки, лесорубы. Они оценивающе разглядывали высокого, молодого, хорошо одетого парня. Он, казалось, еще не достиг своего полного роста, но был уже крепок, с широкими плечами и жилистыми руками. Его одежда ни материалом, ни покроем не отличалась от нарядов англичан, которые приехали вместе с ним и сейчас почти неподвижно стояли в стороне. Правда, он в пути перестал бриться, и поросль на его лице — все еще мягкая и редкая — почти не отличалась по цвету от подстриженных на норвежский манер волос на голове.

Он был безоружен, как и полагается на тинге, но те, кто встречал его раньше, в длинном доме ярла Хлади, видели у него меч — подарок короля Эдмунда — с позолоченной рукоятью и прекрасно откованным клинком с волнистым узором и слышали рассказ о том, как Хокон разрубил им мельничный жернов от края до скважины. Никто на севере еще не видел такого прекрасного клинка. И уж, конечно, слабак не привез бы столь замечательного оружия из-за моря, чтобы обнажить его против Эйрика Кровавой Секиры.

А Хокон стоял перед этими людьми и разглядывал теснившуюся толпу. Некоторые носили яркие одежды, отделанные мехом, и сверкали полированной сталью, но большинство было одето в грубое сукно грязно-синего, серого или серовато-коричневого цвета, столь же крепкое и неприхотливое, как и те, кто его носил. Все, кроме самых зажиточных, обросли бородами и волосами гораздо сильнее, чем то было принято у англичан, но среди них не было ни одного неопрятного или грязного. Даже у самых бедных с виду спины гордо распрямлялись от ощущения врожденной свободы. Палатки, сараи и многочисленные лошади на берегу, корабли и лодки, приткнувшиеся у кромки воды, говорили о привычке к суровой жизни и крепкой воле. Оружие было сложено поодаль.

Хокон поднял правую руку. Толпа выдохнула, как один человек.

Его молодой сильный голос раскатился над тингстедом. Несколько дней он провел в беседах с Сигурдом, то наедине, то при участии других мудрых людей. Ярл досконально знал, что и как происходит не только в Траандло, но по всей Норвегии.

— Да, — пробормотал Сигурд, задав юноше несколько косвенных и прямых вопросов, — мы поступили правильно, более чем правильно, позвав тебя сюда.

Он дал молодому человеку множество мудрых советов и долго наставлял его, как следует вести себя на тинге.