Чтение онлайн

— Только со мной он никогда не кривлялся, был таким, как есть.

— А почему вы хотели с ним порвать? — поинтересовался Сперанский. — Ведь вы не один раз с ним расставались?

Обе женщины, не заметив когда, сбросили плед, и он упал на пол. Сперанский нагнулся и поднял.

— С ним очень тяжело, вы не представляете! — ответила Таня, — Он действует как-то угнетающе. Он во всем видит одно плохое. Всех подозревает в притворстве, корысти, хитрости, зле. Не знаю, верит ли он во что-нибудь. Наверное, ни во что не верит. Какое несчастье, что он… Он уже раз двести просил меня быть его женой… Из-за меня и на Север поехал. По совету отца. Но он бы не поехал, если бы не я.

— Вы его звали?

— Что вы, Сергей Николаевич! Я хотела убежать от него — не удалось! Я просто боюсь…

— Чего вы боитесь, глупенькая?

— Боюсь когда-нибудь уступить. Когда человек столько лет караулит…

— Будет вам! — недовольно оборвала Александра Прокофьевна и, легко поднявшись, подошла к приемнику. Она была высокая, худощавая, держалась уверенно — чувствовалось, что много занимается гимнастикой. Смолоду Александра Прокофьевна была некрасива, но к сорока годам выровнялась, похорошела. Ее хроническая ревность была тайной даже для мужа.

Резко зазвенел телефон. Звонили из больницы. Дежурный врач…

— Александра Прокофьевна, пожалуйста, приходите, сейчас же! Только что доставили Клоуна и Гусача… Пожалуйста, скорее!!!

Это мы с отцом доставили их обоих в больницу.

Мы только что говорили о них. Отец уверял, что Зиновий останется ночевать на Песчаном острове, потому что он осторожен и в пургу не поедет. Я ему возразил, что не останется ни за что, потому что завтра воскресенье и должна прийти Таня.

Мы еще немного поспорили об этом. Отец делал на кухне книжную полку в подарок знакомым новоселам. А я сидел у плиты, дожидаясь, когда вскипит чайник. Ветер за бревенчатыми стенами прямо-таки бесновался, завывал, как гиена, и каждую минуту загонял дым обратно в трубу.

В кухне было довольно дымно и щипало глаза.

Когда постучали в дверь, я почему-то ужасно испугался и со всех ног бросился отпирать.

Так и есть — это был Зиновий. Он держал на руках Клоуна. Их совсем замело снегом. Зиновий едва вошел, положил Клоуна на пол. Я сам раздел Клоуна и перенес на папину постель. Я не понял, в сознании он или нет: глаза смотрели, но были какие-то неподвижные, словно он смотрел далеко. Ясно, его надо везти в больницу, мы здесь ничем не поможем.

Я только хотел это сказать, но, обернувшись, увидел, что отец хлопочет около Зиновия. Зиновий пытался улыбнуться, пошутить, как всегда, но не мог: обессилел.

Мы его раздели, дали выпить вина, того самого, которое приготовили к приходу Тани. Я снял с него сапоги и надел ему на ноги домашние шлепанцы, как вдруг услышал:

— Ты же обморозил руки! — воскликнул отец с ужасом. Я предложил растирать их снегом, но отец сказал, что это устарело — нужно, наоборот, тепло. Он налил в бак теплой воды и заставил опустить туда обе руки. Как я заметил, руки были очень бледные, словно у покойника. Отец стал их легонько растирать в воде. Парили, а когда осторожно вытерли чистой байкой, увидели, что руки покрылись сине-багровыми и фиолетовыми пятнами. Зиновий морщился, ему было больно.

Мы с отцом очень испугались за него. Тогда отец сказал:

— Пойду за машиной, надо их обоих в больницу.

Он быстро оделся и ушел. Я спросил Зиновия, обедал ли он. Он говорит: "Кажется, нет". Но есть не хотел. Еле я его уговорил выпить горячего бульона.

Я приготовил одежду, чтоб сразу всем одеться, как придет машина. Зиновий терпеливо ждал, сидя на табуретке и тяжело дыша. 338

— А где Радий? — спросил я нерешительно.

— Он мерзавец, — устало сказал Зиновий. Я понял все и ужаснулся. Бросившись к аптечке отца, я накапал валерьянки и дал Зиновию выпить. Просто растерялся чего-то, ведь Зиновий не терпел даже запаха валерьянки. Но он послушно, как давеча вино, выпил. Вряд ли он понимал, что пьет. Совсем ухайдакался, бедняга! Я подошел к Клоуну. Он так же смотрел далеко. На мой вопрос, как он себя чувствует, не ответил, только скривился, будто хотел заплакать.

Скоро подъехал отец. Шофер Костя Танаисов так и бросился к Зиновию.

— Что ты, парень, неужто поморозился? — Он со страхом осмотрел его руки. Мы быстро одели Зиновия. А Клоуна просто укутали в одеяло и внесли в вездеход. Когда их доставили в больницу, я отвел Костю в сторону и шепнул ему про Радия.

— Узнай, дома ли он, — попросил я. — А вдруг сбился с дороги? Надо тогда идти его искать, пока не замерз.

Костя сразу отправился искать Радия. Пока дежурная, молоденькая девчонка, хлопотала возле Зиновия и Клоуна, Костя уже вернулся.

— Ничего ему, стерве, не сделалось, лежит и курит! — шепнул он мне.

— Ты заходил к нему?

— Нет. В окно заглянул.

Скоро прибежала запыхавшаяся Сперанская. С ней пришли ее муж и Таня Эйсмонт. Но больных уже увели в палату.

Мы остались сидеть в приемной. Все молчали. Через час вышла Александра Прокофьевна, какая-то растерянная, будто побитая. Сперанский пытливо посмотрел на жену. Она сказала нам, чтоб все шли спать, пока ничего определенного сказать нельзя. Она же на всю ночь останется в больнице.

— Будет сделано все возможное, — привычно заметила она. Мы с отцом решили остаться. Сперанский стал настойчиво звать нас к себе.

— Пошли! — радушно приглашал он. — Татьяна напоит нас чаем. Посидим, покалякаем. Телефон же есть… Все равно мы здесь ничем не поможем — там сейчас всякие уколы, инъекции, вливания. Пошли?

Пурга заметно слабела.

— К утру совсем прояснит, — сказал Сергей Николаевич.

— На сердце только не проясняется, — горько заметила Таня. — Я не понимаю, что произошло? Почему Радий не хочет со мной говорить? Даже не отпер мне дверь…

Значит, она уже была у Глухова. Я помнил, что Радий живет в том доме, где и Сперанские.

Когда мы сняли шубы и отряхнулись от снега, все сели у неубранного стола: видно, они пили чай и не успели убрать. Я рассказал то, что узнал.

Сперанский ахнул и полез за трубкой, но не закурил.

— Мерзавец! Какой, однако, мерзавец! — повторил он вне себя. — Бежал, спасая собственную шкуру! Бросить беспомощного Клоуна на Зиновия…

Сперанский вдруг с негодованием взглянул на помертвевшую Таню.