Чтение онлайн

Национальный

характер повсюду живуч. Но ни к какому народу это не относится в большей

степени, чем к англичанам, которые, судя по всему, имеют нечто вроде патента

на живучесть своей натуры. Такова первая и наиболее очевидная черта англичан.

Стабильность и постоянство ах характера. Они меньше других подвержены веяниям

времени, преходящим модам. Если авторы, пишущие об англичанах, во многом

повторяют друг друга, объясняется это прежде всего неизменностью основ

английского характера. Важно, однако, подчеркнуть, что при своей стабильности

характер этот составлен из весьма противоречивых, даже парадоксальных черт,

одни из которых весьма очевидны, другие же трудноуловимы; так что каждое

обобщение, касающееся англичан, тут же может быть оспорено.

Материалистический народ - кто усомнится

в этом?
– англичане дали миру щедрую долю мистиков, поэтов, идеалистов. Народ

колонистов, они проявляют пылкую приверженность к собственной стране, к

своему дому. Неутомимые мореплаватели и землепроходцы, они одновременно

страстные садоводы. Их любознательность позволила им познакомиться с лучшим

из того, чем обладают другие страны, и все-таки они остались верны своей

собственной. Восхищаясь французской кухней, англичанин не станет имитировать

ее у себя дома. На редкость законопослушный народ, они обожают читать о

преступлениях и насилии. Являя собой воплощение конформизма - нет большего

греха, чем делать то, что делать не принято, - они в то же время заядлые

индивидуалисты, и среди них полно эксцентриков.

Все это парадоксы, к которым, пожалуй,

следует добавить еще один: при всей своей парадоксальности английский

характер редко бывает загадочным и непредсказуемым. Его главные черты

достаточно ясны, они проходят сквозь все классы общества и почти не поддаются

воздействию времени. У англичан гораздо больше тех качеств, которые их

объединяют, чем тех. которые их разъединяют.

Генри

Стил Комманджер (США).

"Британия глазами американцев" (1974).

Ничего, казалось бы, не скрывает о себе

Англия. Ни в каких, казалось бы, выражениях не стесняется она, открывая свое

лицо. И никто так не умеет смеяться над ней, как сама она над собой...

Но... что, собственно, знаем мы глубоко

об Англии, как представляем себе ее лицо, казалось бы совершенно открытое

чужому взгляду?

Мне думается, нет маски более

загадочной, чем это открытое лицо. И нет более интересной задачи сейчас для

журналиста-международника, нежели разгадать эту загадку Англии, разгадать

так, чтобы можно было представить себе ее будущее, верней представить себе

желательность того будущего, которое было бы не только наилучшим для нее, но

и органичнейшим, отвечающим ее самым глубоким национальным корням.

Мариэтта

Шагинян,

"Зарубежные письма" (1971).

Глава 2

КАПЛИ НА ПЛАЩЕ

С чего начинаешь, впервые попав в чужую, незнакомую страну? Присматриваешься и прислушиваешься. Спешишь слиться с уличной жизнью. Как губка впитываешь впечатления, жадно ловишь звучащую вокруг речь. Пытаешься разговориться со случайными встречными: с попутчиком в автобусе, с соседом на садовой скамейке. Словом, окропляешь животворной влагой личных впечатлений сухие зерна заочных знаний о стране.

Все это довелось изведать уже не раз. И до приезда в Лондон я был убежден, что процесс вживания пойдет в Англии быстрее и глаже, чем в Китае или Японии. Все-таки там, думалось мне, передо мной был куда более труднопостижимый мир, а уж насчет языкового барьера и вовсе не может быть сравнения.

И вот первая неожиданность, первое открытие: к английской жизни, оказывается, отнюдь не легче подступиться, чем к японской, а может быть, и труднее. Это непросто объяснить словами; вроде бы постоянно находишься среди англичан, а непосредственного контакта с ними почти не имеешь. Кажется, будто вместо человеческих лиц к тебе повернуты спины.

Как всякому новичку, не терпится окунуться в английскую жизнь. Но, оказывается, не тут-то было. Впечатление такое, словно на тебя надели некий скафандр, из-за которого, как глубоко ни опустись, все равно остаешься для окружающих инородным телом. Это как бы погружение без соприкосновения.

Волей-неволей убеждаешься, что в английскую жизнь нельзя разом окунуться с головой. Ею можно лишь постепенно пропитываться, капля за каплей, как намокает плащ путника под неторопливо моросящим английским дождем.

Над английской толпой всегда как бы приспущена завеса молчания, она приспущена не до конца, не настолько, чтобы превратить массовую сцену в кадр из немого кинофильма. И все-таки не можешь отделаться от ощущения, что некий невидимый звукооператор убавил регулятор громкости до каких-то минимальных и непривычных нам пределов. На перроне вокзала или в универмаге, в переполненном пабе или театральном фойе чувствуешь себя будто отделенным от скопления людей незримой звуконепроницаемой стеной.

Эта приспущенная над английской толпой завеса молчания (или, на худой конец, полумолчания) особенно поражает потому, что люди вокруг отнюдь не молчат, а разговаривают друг с другом. Да-да! Дело не в том, что англичане немногословны (хотя данная черта присуща им куда больше, чем другим народам). Дело в том, что эти островитяне разговаривают каким-то особым голосом: приглушенным, почти усталым. Они беседуют так, словно каждый из них в одиночестве выражает вслух собственные мысли.

Мы, по-видимому, так привыкли без нужды повышать голос, что перестали замечать это. Когда, привыкнув к полубезмолвию английской толпы, вновь попадаешь на континент, например во Францию или к себе домой, ловишь себя на мысли, что человеческая речь режет ухо, люди кажутся излишне шумливыми.