Чтение онлайн

Костик подскакивает на месте и в кухню‚ за табуреткой. Телефон на стене висит – без табуретки не дотянуться‚ а рядом‚ карандашом по штукатурке‚ мамин и папин номера записаны: для няни‚ на всякий случай. Только набрал – мама. Ее голос. "Жили-были дед да баба..." – начинает Костик обстоятельно‚ с самого начала‚ а мама слушает и поддакивает: "Так. Так. Ну‚ конечно"‚ чтобы со стороны казалось‚ будто она по делу разговаривает. У нее начальник строгий‚ у мамы‚ он не поощряет частные разговоры в рабочее время. Костик задал вопрос‚ ответа ждет. "Во-первых‚ – говорит мама‚ – им не надо было этого делать". – "Чего этого?" – не понимает Костик. – "Этого"‚ – повторяет мама. "Бить?" – "Нет". – "Плакать?" – "Да". Мама сама не плачет и не любит‚ когда другие этим занимаются. "А во-вторых?" – "А во-вторых‚ – мама подыскивает слова‚ чтобы разговор казался деловым‚ – никогда не надо терять надежды. Понятно?" – "Нет‚ непонятно". Мама вздыхает и говорит‚ отбросив всякие секреты: "Если одно яичко было золотое‚ то и другое может быть золотым. Извини‚ Костик‚ мне некогда". Тогда Костик отцу позвонил. Захохотал отец‚ развеселился: "Погоди‚ – говорит‚ – у подчиненного спрошу". Спросил. Тот не знает. "Слышь‚ Костик‚ придется‚ видно‚ его уволить".

И опять Костик по коридору бродит. Не будь Лёка больной‚ сидел бы он теперь рядом с ним‚ каракули по букварю выписывал. Неграмотный пока Костик‚ и няня тоже неграмотная‚ а потому Лёка за нее письма в деревню пишет‚ на листах в линеечку: "Низко всем вам кланяюсь и заочно крепко целую". Лёка сколько с ней возился‚ да так и не научил: не может она‚ старая стала‚ ум грамоту не принимает. Когда по радио объявляли‚ что с неграмотностью у нас покончено‚ про няню‚ видно‚ позабыли.

– Лёка! – Костик дверь открыл и в комнату засматривает. – Лёка! Мышка бежала‚ хвостиком махнула...

Лёка на диване сидит‚ горло завязано‚ подушками обложен: книжку читает. Костику даже завидно стало. Пусть уж лучше он болеет‚ а Лёка по темному коридору бродит‚ от микробов спасается.

– Лёка! Скажи.

Лёка всё знает. Ему еще девяти не было‚ а он уже такое число знал‚ до которого сто лет считать надо. Ты не досчитаешь – твои дети досчитают. Дети не досчитают – внукам останется. Лёка от книжки оторвался‚ на Костика снисходительно смотрит.

– Всё ясно! – Ему всегда всё ясно. – Всё очень просто! – У него всегда всё очень просто. – Вырастешь – поймешь!

– Лёка! Сейчас.

– Уйди.

– Лёка!..

– Уйди‚ а то чихну.

Костик закрывает дверь‚ обиженно хмурится‚ идет к Нинкиной комнате дядю Пашу с другом послушать. А там крики‚ шум‚ проверка на дружбу идет. Дядя Паша мужик тухлый‚ а драться горазд и пить тоже горазд. "Небось‚ – куражится дядя Паша‚ – у нас не протекёт". А друг ему не верит‚ друг считает‚ что протекёт‚ что должно протечь‚ обязано‚ не может у нас без этого‚ и в доказательство на потолок показывает‚ где сырые пятна с апреля стоят. И тогда дядя Паша стервенеет. "Ежели я велю тебе из окна сигануть‚ – пытает он и глазами в глаза впивается‚ – сиганешь?" – "На кой?" – резонно удивляется тот. "Для друга. Не спрашивая". – "Хочу знать‚ на кой". – "Без "на кой"..." – "Без "на кой" не сигану". – "Ах так... Ых... И-ех..." И в морду. И пошло. И поехало.

Тут сзади зашуршало: Нинка из темноты выступила‚ на Костика надвигается. Нинка человек злопамятный‚ неделями обиду держит: ты уж и позабыл‚ а она из-за угла выскочит‚ кулаком по спине трахнет. Ты и не знаешь за что‚ а она знает. Костик сразу на ноги смотрит. На ногах у Нинки валенки: Лёкин способ не годится.

– Давай поиграем‚ – мирно предлагает Костик. – Давай‚ а?

– Поговори у меня‚ – сипит Нинка. – Как дам – запищишь!

Тетя Шура‚ Нинкина мать‚ с работы пришла. Дверь в комнату отворила‚ а там друзья по полу катаются. Тетя Шура берет лучшего друга за шиворот и с лестницы‚ ступеньки считать‚ а дядя Паша сам присмирел. Сидит в углу‚ курит‚ дым со свистом тянет: папироска фыркает‚ сыплет злыми искрами. Дядя Паша боится своей жены. "Выпишу!" – грозится. И вправду выпишет‚ и в деревню отправит‚ гусей пасти. Она активистка. Скажет‚ где надо‚ и привет. Еще когда Нинки на свете не было‚ дядя Паша запил раз‚ загулял: "Жена не стена – подвинется"‚ неделю домой не заявлялся: все морги обегали‚ все больницы‚ пока не шепнули верные люди про Клавку-мотористку с их фабрики‚ змею подколодную. Ух‚ и разъярилась же тетя Шура‚ месяц злобу копила‚ а потом привела домой мужика‚ напоила-накормила и в кровать к себе уложила. "Ты так и я эдак!" Нинкин отец с работы пришел‚ дверь разносил‚ орал-матерился так‚ что детям уши затыкали‚ а наутро они с этим мужиком встали‚ позавтракали и на работу ушли. Что у них было‚ чего не было, никто не знает‚ только с той поры дядя Паша шелковый‚ и вся коммунальная квартира сказала: "Правильно!" Даже бабушка Циля Абрамовна.

Но вот открывается дверь‚ Манечка в коридор выходит. Это значит‚ уроки закончены‚ теперь у нее час игр перед музыкальными упражнениями: до ночи на скрипке играть и соседей в истерику вгонять. Манечка живет по режиму. У Манечки характер – кремень. Ее мать с отцом боятся‚ ее Нинка слушается. "Люди! – удивляется Софья Ароновна. – Кто мне подсунул такого ребенка? В кого это она?" А Манечка известно в кого. Манечка в бабушку Цилю Абрамовну. Верить в Бога‚ когда все вокруг не верят‚ когда не верить легче‚ проще и выгоднее‚ – это же какой характер надо иметь! Манечка человек самолюбивый‚ она ни за что не допустит‚ чтобы у кого-то лучше было. Может‚ потому и на скрипке играет‚ что усомнились в ее способностях. "Умница‚ – хвалит Софья Ароновна. – Для девочки это всегда кусок хлеба".

Манечка берет за руку Нинку‚ берет Костика и ведет в угол‚ к вешалке. Когда с Лёкой игра‚ то в войну‚ в летчиков‚ в Северный полюс‚ а нет Лёки – идут с Манечкой к вешалке‚ залезают под пальто‚ страшные истории слушают. Выходит из комнаты Ляля Лопатина‚ большая‚ сонная‚ и тоже под пальто лезет – Манечку послушать. Про старую колдунью на чердаке‚ про домового на черной лестнице‚ про толстую жабу в ванной‚ которая сосет воду воронкой‚ всасывает-захлебывается.

И начинается страшная история. И кто-то уже повизгивает от ужаса. И в темноте не разберешь‚ кто это. Душно‚ жарко‚ жутко под пальто‚ и торчат наружу беззащитные ноги: две полные – женские и шесть тоненьких – детских.

7

Подошел вечер‚ все с работы вернулись. В коридоре шумно стало‚ свет зажгли в коридоре‚ чтобы не столкнуться друг с другом‚ не облить ненароком супом‚ чаем или другой едой. На кухню жильцы спешат‚ в ванную‚ в туалет – очередь целая. Спасибо – больных нет‚ а то шестая квартира так мучается – и смех‚ и горе! Иной раз на Арбатскую площадь бегают‚ за деньги туалетом пользуются. Кабинка – гривенник.

Пришли с работы Ямалутдиновы‚ Ренат и Самарья‚ – они уходят вместе и приходят вместе‚ – а земляк чайник согрел, ждет. Сейчас чай попьют‚ беседовать будут‚ а Самарья чашки помоет‚ рядом с мужем устроится‚ голову к нему приклонит. В другие дни нет его по вечерам – учится‚ а она ничего не делает: мужа ждет. У нее‚ у Самарьи‚ классов мало‚ она учиться стесняется. Стеснительная – вся горит. Земляки приходят вечером и сразу на раскладушку – дуреют от города‚ а она в окно смотрит‚ вещи перебирает‚ волосы расчесывает‚ а то вдруг возьмет и пол вымоет. Или жена Лопатина в стенку стукнет: сундук откроет‚ наряды старые‚ бальные вытащит‚ на Самарью надевает – любуется. Красавица Самарья‚ шемаханская царица‚ у самой дух захватывает: черная коса до пояса‚ щеки горят‚ ресницы веером‚ талия-рюмочка корсетом перехвачена. Ренат раз увидел – оробел‚ дотронуться до жены не решался.

– Дед плачет‚ баба плачет... – добивается ответа Костик. – А чего плакать-то?

– Нечего плакать‚ – решительно отвечает Ренат. – Дед тут‚ баба тут... Чего им еще надо? – и до Самарьи дотрагивается. Он светится‚ она светится. Костику на удивление.

Пришел с работы Экштат Семен Михайлович и сразу за таблички. Он коллекционер. Собирает варианты своей фамилии. Казалось бы‚ просто – Экштат‚ а чего только у него нет: Экштад‚ Экштадт‚ Экшат‚ Иштад‚ Эхштат‚ и венец‚ гордость и украшение коллекции – Икштут. А сегодня еще обозвали – Эхшадов. Не Бог весть что‚ а всё ж таки пополнение. Семен Михайлович доволен. Перекладывает таблички и под нос себе поет-заливается‚ Зиновия Шульмана копирует: "Запрягайте‚ братцы‚ коней: кони вороные‚ кони вороные. Мы поедем догонять годы молодые. Мы поедем догонять годы молодые". Попел‚ поужинал и на бульвар. С весны до осени каждый вечер гуляет. От памятника Тимирязеву до памятника Пушкину. От памятнику Пушкину до памятника Тимирязеву. Попить сельтерской‚ съесть мороженое. Руки за спину‚ черные кудри дыбом‚ голова вниз и набок‚ мудрый‚ исподлобья‚ взгляд: поэт‚ композитор‚ ребе. Все оглядываются. Он вечно один ходит, медленно‚ не торопясь‚ никогда Софью Ароновну не берет. Да ей и некогда.

Пришел с работы Лопатин Николай Васильевич. Сегодня суббота‚ а по субботам его жена куда-нибудь тащит: в театр‚ в кино‚ а то вдруг в Сокольники‚ на Воробьевы горы‚ в Донской монастырь. Когда в театр – на Чехова или на Ибсена‚ весь день она готовится‚ нервничает‚ одевается по-особому‚ а возвращаются обратно: он притихший‚ замкнувшийся‚ она оживленная‚ радостная. Положит ему руки на плечи‚ посмотрит прямо в глаза – он и отойдет. Пришел Лопатин Николай Васильевич с работы – усталый‚ замученный: весь день государственные деньги считал‚ и в шкаф полез за водкой. Рюмку в рот и на дыбы. На него водка тут же действует. Еще не проглотил‚ а уже пьяный. Ходит по квартире‚ грубит соседям‚ правду в глаза высказывает‚ а жена смотрит на него и жалеет. Через час хмель проходит‚ и затихает Лопатин Николай Васильевич до другого раза‚ глаза от соседей прячет. Боится он в себе этого человека‚ держит его взаперти‚ но прорвались наружу костромские мещане‚ прорвались там‚ где меньше всего ожидал‚ в дочке Ляле‚ – с тех пор и пьет. А выпьет – начинает буянить или идет к Вере Гавриловне‚ маме Костика‚ душу ей изливает. Она слушать умеет. Им бы дружить семьями‚ да не любит Вера Гавриловна жену Лопатина. Она и сама гимназию кончала‚ в кружки бегала – в балетный‚ драматический‚ в кружок по изучению музыки: сначала слушали музыку‚ а потом пересказывали своими словами. Но муж есть муж‚ семья есть семья.