Чтение онлайн

Это была правда… для Михаила. А для меня? Марина? Наверно, если бы она осталась, мы бы так и жили. Но она не осталась. Наташа? Это и вовсе смешно — роль любовницы без обязательств, не для неё. А что-то большее — не для меня.

— Что молчишь? Сложный вопрос?

— Нет, Колька, нет у меня девушки… ни постоянной, ни временной. А у тебя?

— Да так, была одна, — Колька отвел взгляд. — В Уссурийске. Женихался к ней… Да не сложилось…

Боль промелькнула в его глазах и тут же спряталась, как испуганная рыба в глубину. Колька не из тех, кто долго концентрируется на душевных ранах. Он как таежный зверь — зализал рану и двинулся дальше, к следующему охотничьему угодью, к новой добыче.

— А что не так случилось? — спросил я, не удержавшись.

— Замуж вышла, пока я по тайге шастал, — он пожал плечами. — За ревизора из Ташкента. В отпуск приехал к родственникам и окрутил девчонку. У него, говорят, трехкомнатная квартира с ванной, машина «Волга» и перспективы роста. А у меня что? Японский штык да тайга за окном. Хотел я ему рога обломать, так вся родня на дыбы, что её, что моя. Он уважаемый человек, а ты, говорят, бандит с большой дороги и будущего у неё с тобой нет.

Он усмехнулся, но в этой усмешке читалась застарелая боль — как заноза, которую не вытащишь, потому что она слишком глубоко.

— Не переживай, — сказал я неуверенно. — Ещё встретишь свою…

— Да брось, — Колька отмахнулся. — Мне баб хватает. Был бы я женат, разве подписался на эту авантюру? Сидел бы дома, лаптем щи хлебал, в телевизор пялился. Скука смертная. Выпьем? — предложил он вдруг, доставая из-за пазухи фляжку.

Я покачал головой:

— Давай вечером. Сейчас надо мозги держать ясными.

Он кивнул, соглашаясь, и убрал фляжку обратно.

За окном потянулся какой-то поселок: сотен пять одинаковых двускатных крыш вразброс, сады, антрацитно-черная земля. За штакетником виднелись заросшие травой прогоны. Под насыпью лежало стадо, бородатый пастух, запрокинув голову, пил из бутылки молоко.

Идиллия. Пастораль в сепии, мелькнувшая на пару минут в окне купе. Люди живут здесь, рождаются, пашут этот чернозем землю, пасут коров, умирают, не зная ни о Битлз, ни о скором триумфе Pink Floyd, ни о том, что их страна через двадцать с небольшим лет рассыплется, как глиняный горшок, упавший на каменный пол. Глядя на пастуха, безмятежно пьющего молоко, я поймал себя на мысли — этот точно не доживет.

Дед допил, вытер губы рукавом и, опираясь на длинную палку, лениво побрел за стадом, растворяясь в утренней дымке. Пастораль, мать её. Мир за окном жил своей, отдельной от нас жизнью. Мирной, скучной, как лекция по политэкономии. И только мерный стук колес напоминал, что моя собственная, безумная пьеса продолжается, и антракта не предвидится.

Поезд пыхтел сквозь летнее утро, неутомимо пожирая километры на пути к Астрахани.

Колька, явно считавший тишину нездоровым признаком, достал свой трофей — маленький радиоприемник «Панасоник», чудо враждебной техники. Включил, и принялся с сосредоточенно крутить колесико настройки. В эфире хрипело и шипело, словно кто-то жарил на сковородке помехи. Сквозь треск и шипение прорывались обрывки голосов, куски музыки — то ли бравурный марш, то ли завывания Муслима Магомаева, разобрать было трудно. А Колька крутил дальше. Что он там хотел поймать, бог его знает, а меня неожиданно сморило. Я лег, закинув руки за голову. Сквозь окно над полкой проплывали опоры контактной сети — их крестовины, как огромные грабли, бороздили синее августовское небо. В какой-то момент реальность поплыла, и я провалился в сон.

Проснулся от тишины. В купе было пусто. На моих «Слава», добытых еще в прошлой жизни и чудом сохранившихся, было семнадцать тридцать. За окном теперь плыли невысокие, округлые холмы — увалы, покрытые выгоревшей травой. Пейзаж стал скупее, южнее. Железнодорожный путь нырнул в ложбину, вынырнул у одинокого домика путевого обходчика, рядом желтели аккуратные стога. Через секунду-другую мелькнул высокий недостроенный забор из свежих досок, за ним — гора силикатного кирпича, видимо, припасенного для строительства светлого будущего в отдельно взятом дворе. А чуть поодаль виднелась церквушка-пятиглавка, белая, с голубыми куполами, словно забытая Богом и местным райкомом посреди степи.

Дверь купе открылась, вошел Колька. Его лицо было непроницаемо.

— В сортир отходил, — сообщил он буднично, словно часовой на посту докладывал об обстановке. — Выспался?

— Угу, — я растер щеки, прогоняя остатки сна. Надо было умыться, вернуть себе человеческий облик.

«Внимание! — прокаркало радио. — Поезд прибывает на станцию Ртищево. Стоянка тридцать минут».

Железнодорожный узел развернулся перед нами во всей красе: разбросанный парк прибытия, голубоватое марево над горловиной, и неизбежное «Не курить!» — растянутое на десятки метров вдоль брандмауэра. Тельферная установка для погрузки почты торчала над платформой как африканская хижина на сваях — с крышей, но без стен.

Измученные долгой дорогой пассажиры потянулись на перрон — подышать воздухом, размять ноги. Навстречу им, как по сигналу, двинулись местные торговки с ведрами и сетками, полными яблок. Август все-таки — сезон.

— Надо купить газету, — сказал я Кольке. — Может, американцы еще на Венеру слетали, пока мы тут тряслись.

— Сиди уж, астронавт, — буркнул он, но без злобы. — Чего людям глаза мозолить.

Вот ведь бирюк таежный — даже на станции осторожничает.

— Не могу уже в замкнутом пространстве. Пойду разомнусь, воздухом подышу.

Я выбрался в коридор, лавируя между пассажирами, и спрыгнул на платформу. Августовское солнце раскалило бетон до температуры сковородки. Воздух был густым, как кисель, — в нем смешались запахи мазута, пыли и яблок, которыми бойко торговали местные. Железнодорожная экзотика, знакомая каждому пассажиру.

У газетного киоска, как по команде, выстроилась очередь. Неистребимая тяга к печатному слову — даже если это слово состоит из передовиц о трудовых подвигах и сводок ТАСС о международном положении. Впрочем, разве я имею право иронизировать? Сам ведь стою, разглядываю заголовки. «Гудок» привлек внимание — может, почитать о нелегкой доле железнодорожников? Нет, пожалуй, неохота мне в такую жару стоять в очереди на самом солнцепеке. И я решил пойти на вокзал, разведать обстановку. Предчувствие меня не обмануло, там тоже имелась точка «Союзпечати», только не киоск, а отгороженный прилавками уголок всё с теми же развалами прессы. Я купил у хмурой продавщицы (будешь хмурой, если вся выручка уходит Клавке с платформы) журналы «Крокодил» и «Огонек» и пару газет — «Труд» и «Известия». В голове тут же всплыл антисоветский анекдот, где на вопрос покупателя, что есть нового? Продавец отвечает: новые «Известия»: «Правды» — нет, «Советскую Россию» — продали, остался «Труд» за две копейки.

В привокзальном Буфете обнаружилось пиво — целых шесть бутылок удалось взять. И, что удивительно, холодное! Видимо, местные железнодорожники знали толк в простых радостях жизни. Я тут же приспособил одну бутылку, сбив крышку об угол лавочки — прием, знакомый любому студенту. Первый глоток показался райским наслаждением (как это не пошло звучит). В конце концов, почему бы будущему нарушителю социалистической законности не насладиться «Жигулевским»?

В этот момент я поймал себя на мысли: как причудливо тасуется колода судьбы — вот сижу я, вроде бы Михаил Ким, а на самом деле Марк Северин из 2023 года, на станции Ртищево, пью советское пиво и готовлюсь к авантюре с черной икрой. Скажи мне такое еще две недели назад — покрутил бы пальцем у виска.