Чтение онлайн

— Послушайте, когда моя тетя закатывала истерику и шлепалась на землю, дядя потихоньку приносил ведро с водой и опускал туда вожжи… От одного их вида тетя мигом воскресала из мертвых. Пройдет. Не надо горячиться. Если такая необходимость будет, созовем сессию через день–другой. Если сегодня уступите, завтра можете не возвращаться в свои кабинеты. А теперь пора и отдохнуть.

— Ты, Витулис, если что скажешь, к тому ни прибавить, ни отнять, похвалил меня Марцинкявичюс.

Выпив кофе, все разошлись. Не знаю, каким путем, но несколько активистов «Саюдиса» прослышало, что у меня на квартире идет какое–то тайное собрание, поэтому спустя какое–то время ко мне домой завалились Вайшвила, Гудайтис и еще несколько парней. Они подняли скандал, разбудили только что улегшуюся спать семью и принялись угрожать теми же словами Сакаласа, будто выучили их назубок.

— Господи, какое духовное убожество! — Я смотрел на них и невольно улыбался, а их это только злило. Они укоряли, перебивая друг друга, спорили между собой, а когда утомились, я миролюбиво спросил:

— у вас часы есть? — Как по команде они глянули себе на левую руку. — Скоро уже пять. Наша акция повисла в воздухе. — Я нарочно сказал «наша». — В такую пору добрый хозяин даже собаку не гонит из будки.

Выслушав мои нравоучения, они спокойно, как овечки, разошлись, чтобы представить своему вожаку серьезную уважительную причину: уже скоро пять. Честное слово, мне было жаль этих людей, но мне захотелось стать профессиональным летописцем, бездушным компьютером, поэтому я сделал запись: им любой ценой нужно действовать, что–то делать, неважно, для чего и для кого. Для Ландсбергиса, отечества, для меня, а в действительности — для самих себя. Из них рвалось наружу желание дать под зад поселившемуся в их душонках ощущению неполноценности и после этого похвастать на весь мир: а ведь не убоялись! Вот какие мы великие, величественнее самих себя.

Возвратившись в штаб–квартиру, они принялись за еще большую глупость — останавливать в городе транспортное движение. Около Совета Министров и на других оживленных перекрестках подстрекаемые ими активисты бросались под машины, создавая огромные пробки. Нескольких из них милиция арестовала за хулиганство и оштрафовала, но ни Ландсбергис, отдавший такой приказ, ни Сакалас не защищали этих бедняг, поскольку, разумеется, ни тот, ни другой под машины не ложился. Закрывать телом амбразуру — обязанность рядовых.

Я наблюдал за Сакаласом в самый разгар этих событий и не мог понять, что за бес в него вселился. Вроде бы профессор, вроде бы интеллигентный человек… и на тебе — потный, бледный, с остекленевшим взглядом, командует такой страшной битвой при Ватерлоо… — Что с Вами случилось?

— Я верен идеям Ландсбергиса. — Он произнес это с особой патетикой, убеждая самого себя.

— Уважаемый профессор, разве устраивать в городе беспорядки идея «Саюдиса»?

— Мы хотим привлечь внимание людей.

— К чему — к себе или к дурости своего дружка? Ведь вам от него уже доставалось. — Он насторожился, но не нашел слов для ответа. Коллега, — добил я его, — нам следовало бы понять, что среди идейных людей «шестерок» нет и быть не может.

Несколько позднее, став председателем Комитета по этике и процедурам Верховного Совета, Сакалас настрочил на меня в прокуратуру донос и потребовал строгого наказания. Меня стал таскать прокурор А. Милкерайтис. Он грозил мне тюрьмой, припомнил дело А. Климайтиса («Клюгериса»), Бурокявичюса и даже то, что я незаконно вступил в Общество охотников. Выслушав в очередной раз бредниэтого политического спекулянта, я жестко заявил:

— Обвинения прошу предъявить мне в письменном виде, тогда я буду знать, как себя вести.

— Успеем.

— Больше я сюда ходить не буду.

— Приведем.

— Тогда мне не о чем с вами говорить.

Он посмотрел в свои бумаги, пошевелил губами и наконец вспомнил: — За постоянные оскорбления первого человека Литвы.

Я начал смеяться.

— Господин прокурор, а кто этот первый человек Литвы? Милкерайтис смутился.

— В моем понимании, первым человеком Литвы является Эдуардас Межелайтис. Сколько помню, я никогда и нигде его не оскорблял. Так что прощевайте.

Не утерпев, я зашел к Артурасу Паулаускасу и потребовал прекратить эту комедию.

— Уважаемый прокурор, этот ваш Милкерайтис — законченный негодяй. Общество охотников возбудило против него уголовное дело за хищение казенных денег.

— Я знаю, — ответил генеральный. — Он такой же наш, как и ваш. Дело подбросил нам Президиум Верховного Совета…

Паулаускас достал фирменный бланк ВС, отогнул подпись подписавшего жалобу депутата и дал прочитать. Без особых церемоний я развернул бумагу. Боже мой, Сакалас!. . Которого, еще учась в гимназии, тот «первый человек Литвы» упек в кутузку… Как угодно, но в поступках таких людей есть что–то демоническое. Такие дела, такое попрание людей уже издавна расцениваются как величайшее несчастье, находящееся где–то по ту сторону грани между добром и злом.

Работая с Сакаласом в Сейме, я пытался найти корни такой бессмыслицы, но профессор очень неохотно ответил:

— Я был глуп.

— А может, вас соблазнили? Друзья попросили?

Он ничего не ответил. Возможно, действительно был глуп, но учиться думать, кляузничая на других, — черта не Сакаласа, а Ландсбергиса. И только после этого Алоизас наконец понял, что это «воплощение нравственности» с помощью следователя Душанскиса отправило его к белым медведям.

Но вернемся к спокойному, еще недостаточно выдрессированному «папулей» «Саюдису», еще способному творить, искать цитаты о всемогущей демократии и ее пользе для дурачков, все еще мечтающих о «Северных Афинах» и небольшом окладике в каком–нибудь органе власти. В такой вот идиллически спокойной, по сравнению с нынешним бардаком, обстановке мне опять позвонил В. Астраускас. Договорились встретиться в кабинете Бразаускаса.

— Видишь ли, — излагали они мне, — в Верховном Совете не хватает четырех депутатов. Их мандаты мы хотим предложить «Саюдису». Выдвигайте своих людей, а мы поддержим.

Разве после того, что мы наделали этим людям, можно было отказываться от предложенного единства? Ни в коем случае. На следующем заседании мы обсудили кандидатуры. Мне предложили баллотироваться от Каунаса, но, обиженные за критику Р. Паулаускаса, там стали выражать недовольство. Поэтому я оказался кандидатом в Расейняй, Озолас — в Шяуляй, Ландсбергис — в Вевисе. И опять беда. Желая по лучше угодить, Астраускас поменял нас с Озоласом местами.

— Ты горожанин, тебе больше подходит Шяуляй, а он из лютеран, лучше договорится с сельчанами.

На этом и закончилось кратковременное перемирие единства.

Озолас устроил истерику:

— Ты узурпатор! Ты не считаешься с решениями нашего Сейма. Я шяуляец! Ты мне нарочно портишь. Я отказываюсь баллотироваться. Я буду делать все, чтобы ты провалился…

Не знаю, от чего бы он еще отказался, может, от папы, может, от мамы, поэтому я позвонил Астраускасу и попросил, чтобы меня вычеркнули из списка кандидатов, но он очень миролюбиво ответил: