Конт
Шрифт:
Староста молчал, низко опустив голову. По его морщинистым щекам текли слезы.
– Виноват. Любое наказание приму.
Виктория окинула взглядом толпу.
– А вы, весчане? Спокойны ваши души?
– Так анчута же! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Почему поверили пришлому ксену, а не поверили женщине, которая жила с вами рядом с рождения? Отчего не привезли в замок к нашему брату Взывающему? Кто, как не он, лучше всех знает своих прихожан?
Ответом был дружный одновременный галдеж:
– А про брата Взывающего мы и не подумали! Да анчута она была, к другой бы игуш не пошел! Господин точно говорит! А если Искореняющий ошибся? А все из-за мужика ейного! Надо было его сразу прикопать у стены! Он во всем и виноват!
– В следующий раз виновного повязать и привезти ко мне на суд. На справедливый суд! Это ясно? – повысил голос Валлид.
– Ясно, чего уж неясного… – загомонили со всех сторон. Кто одобрительно, кто скептически, не веря в справедливость конта. Но Искореняющий пришел и ушел, а конт – вот он, под боком, и на расправу бывает скор. – А как понять, анчута это или нет?
– А вам глаза зачем? Что, сильно Элька изменилась?
– Счастливая ходила, словно летала, – всхлипнула одна из женщин. – Что же мы натворили, а? А если бы мою кровинушку на смерть такую отправили? Ой, горе-то какое.
И тут словно прорвало плотину, со всех сторон раздался женский вой, подхваченный тау.
Дурдом на выезде. Полный. Как к этому можно привыкнуть? Виктория устало покачала головой. Незнакомую Эльку было жалко до слез, не зря предчувствие гнало ее следом за обозом, не зря кричало, что опаздывают.
Так, сделать зарубку на память – нужно растить своих ксенов и расселять по деревням. Нечего чужих кормить. А свои и присмотрят, и сообщат, если что.
– Похороните самозванца и то, что осталось от… Эльки.
Рэй уже подводил жеребца. Опять в седло. Виктория потерла зад. Приехать, поесть и помыться. Запах горящей плоти словно въелся в кожу, смешавшись с запахом конского пота. Аромат еще тот. Духи, что ли, изобрести? Под носом мазать. Эмоции как-то разом отступили, оставив после себя полное опустошение. Она знала, что поступила верно, но каковы будут последствия этого поступка, предсказать было сложно. Конт уже забрался на стул, чтобы с него перебраться в седло, когда староста спросил:
– А с мужиком ейным что делать? И с пацаном. Не стоит ему в веске оставаться. Как бы мстить не решил…
– С каким мужиком? – переспросил Алан.
– С игушем этим проклятым.
– Где он?
– Ксен его в погребе у Эльки запер, вместе с малым. Одежку забрал, чтоб не сбегли, сказал, после казни разберется.
– Веди. Одни пойдем! – пресек конт попытку местных увязаться следом. Надоели крестьяне до чертиков.
Деревня только на первый взгляд показалась большой, на самом деле – домов тридцать. Мазанка Эльки, окруженная садом, стояла в сторонке от главной дороги, возле самой стены. Совсем недавно домик ремонтировали, были видны свежие слои глины, и солома местами выделялась более ярким цветом. Чисто выметенное крылечко вело к двери, на которой виднелись нарисованные красные птицы. Во дворе прямо перед крыльцом в пыли валялась довольная жизнью свинья.
У Виктории желудок сжался в тугой горький ком, и слева заныли едва сросшиеся ребра. Она не удержалась, ступила на крыльцо, легонько толкнула дверь и зашла в полутемные сени, а оттуда в комнату. Остановилась на пороге, не решаясь идти дальше, словно боялась потревожить дух этого дома. Пахло перестоявшим тестом и сушеными травами. Чуть колыхались от сквозняка расшитые незамысловатым узором занавески. Круглый плетеный соломенный коврик на чистом полу, деревянные лари, глиняные кружки, висящие на вбитых в стену гвоздях. Во всем чувствовалась женская хозяйственная рука. Посреди кухни солидно возвышалась большая выбеленная печь, наверное, еще теплая. За отдернутой цветастой ширмой приютилась узкая кровать, покрытая лоскутным пестрым одеялом. На выскобленном добела столе стояли три тарелки с остатками засохшей каши. Опрокинутая кружка, из которой под стол налилась лужица молока, сиротливо лежала с краю.
Конт постоял в дверях, словно впитывая в себя полумрак кухни, и решительно вышел на свет.
Прощай, Элька, и прости мне опоздание.
Дома как люди. Этот теперь сирота. Так и будет стоять пустым, напоминая весчанам о совершенном ими преступлении. Да нет, не будет, быстро найдутся на него желающие, вон как староста внимательно все осматривает.
– С собой заберем, – кивнул конт Рэю, указывая на свинью. – Всю живность собери. Ничего не оставляй. – Не хотелось, чтобы весчане, погубившие первую любовь реципиента, богатели за счет Эльки. – Сироты в веске есть? – спросил Алан у старосты.
– Есть. Две сестры Михсины одни остались.
– Дом со всем, что в нем есть, младшей отдашь. Как приданое. Старшая пусть в родительском остается.
Земляной погреб был заперт на железный колышек. Рэй открыл дверь, из темного нутра пахнуло кислым холодом. Капитан просунул внутрь голову и заорал:
– Эй, малец, выходи! Здесь конт Валлид!
– Дядька Рэй? – раздался дрожащий голосок. И что-то в этом голосе было не то. Испуганный, осипший, словно сорванный от долгого крика, с тонкой болезненной ноткой.
Рэй тоже это услышал. Он кивнул одному из воинов, тот споро высек огонь приспособлением из железной палочки и камня – вот еще головная боль! – поджег длинную лучину, и они по очереди исчезли в глубине погреба. Вскоре по ругани Рэя конт понял, что пленников нашли. Он поднял глаза на старосту, и тот испуганно попятился.
– Что я сейчас увижу, старик? – ледяным голосом спросил Алан.
– Так игуш в драку полез, как ксен за Элькой пришел. Вот мужики его оглоблями и приложили… ну и пацану пару раз перепало.
– Вы хуже зверей, – вздохнул конт. Стадное чувство – сильная штука. По одному эти весчане милые, отзывчивые люди, но толпа… Толпа в умелых руках – страшное оружие. Она будет рукоплескать твоей щедрости и так же рукоплескать твоей смерти. Толпа любит зрелища. – Соберешь с вески тридцать серебрушек в наказание за дурость.
– Помилуйте! Это же…
– Или деньгами, или продуктами, мне все равно. Десятница. Потом приду с отрядом, возьму в два раза больше.
Спорить староста не осмелился, тем более что спор мог бы запросто закончиться его скоропалительной кончиной, потому что из погреба поднялся воин, и началась суета. Кто-то нес одеяло, чтобы закутать голого, окоченевшего мальчугана лет одинадцати с черными вьющимися волосами. Первый черноволосый ребенок, которого увидела в этом мире Виктория.