Консорциум
Шрифт:
Но все оказалось иначе.
Постепенно, месяц за месяцем, а там уж и на годы счет пошел — Геннадий Никонов стал осознавать, что попал в среду тугую, плотную, где его сверхспособности увязли, как самый наиновейший танк в самом пошлом болоте. Человеческие отношения в этом мире оказались настолько сложными, что он себе такого и не представлял.
Окружающие его мужчины (женщин там почему-то не было) были улыбчивые, сдержанные, приветливые на вид люди — но Геннадий-то узнавал их не на вид, а по сути. Суть оказалась странной.
Конечно, они были не пришельцы, не призраки, а люди как люди. Но жили они не совсем человеческой жизнью. Никто из них никогда не говорил того, что думает. Все знали, что слова других нельзя воспринимать прямо, а всегда нужно искать в них двойное дно. И каждый знал, что любой его коллега может быть осведомителем начальства. А может и не быть. И каждый пытался разгадать невидимую сеть интриг и сплести свою.
Они относились ко всему этому с насмешливым полуазартом картежных игроков — как к особому виду спорта, и никто не обижался, если другой обходил его. Таковы были правила игры, их молча принимали все.
Принял и Геннадий, не мог не принять. Получалось у него ловко, неплохо, но погрузившись в эту обстановку, он с тревогой заметил, что его дар начал угасать. Те чудные полеты и видения, что некогда позволяли предугадать будущее, заметно потускнели и стали какими-то невнятными: он просыпался и не мог толком вспомнить, что видел, так было все смутно и бегло… А на службе его ждали хитроумные ребусы, и он вынужден был ловчить, хитрить и разгадывать происки коллег — что было по-своему занятно, в самом деле походило на состязание, что-то вроде усложненных шахмат… но не того он ждал от жизни. Он завяз в подковерной борьбе областного масштаба. А годы шли и шли, и все быстрей и быстрей.
Дар Геннадия Никонова потерялся в этих годах. То есть, он был, и даже в чем-то помогал, однако, он не развивался, и не тащил уже не очень молодого бюрократа. Геннадий видел, что те, у кого никаких талантов нет, но есть родство и связи, опережают его в карьере, даже если они моложе и начали позже.
Он начал горько прозревать, что дал маху и занялся не тем. Что его чудный дар был предназначен для чего-то иного: науки, искусства… творчества, короче говоря, разумного, доброго, вечного. Да! Чем дальше, тем яснее сознавал он, что это так. Но сознавал и то, что менять жизнь уже поздно. Он попал в колею… скорее, даже в секту, откуда назад дороги нет. Войти, нельзя выйти. А у него уже семья, дети… и никаких вольностей он себе позволить не может. Он связан.
И он продолжал жить в секте. Осторожно, не высовываясь, не подставляясь. У него была неплохая зарплата, отличный соцпакет, но главное — положение и все же связи. Игры, в какие играл он сам и его окружение, не выплескивались за пределы касты, а сама она была надежно огорожена от неопрятного, грязноватого, нетрезвого мира системой льгот и охранных грамот.
Геннадий — давно уже Геннадий Тихонович! — вжился в обстоятельства. В них мало что переменилось и после распада СССР: он и его сослуживцы были сотрудниками обкома КПСС, стали сотрудники канцелярии губернатора, партбилеты оставили дома… и делали примерно то же, что и раньше.
Но жизнь брала свое, на службу приходили молодые, стариков потихоньку выдавливали на пенсию. В какой-то момент Никонов почувствовал, что поджимают и его, и брыкаться не стал, хотя и поддаваться тоже. Цеплялся за работу до тех пор, пока начальство — тоже новое — не намекнуло так прозрачно, что прозрачней некуда. Дальше тянуть было нельзя, и Геннадий Тихонович ушел на заслуженный отдых.
Он всегда вел здоровый образ жизни, и ощущал себя лет на десять моложе. Пенсия приличная, самочувствие превосходное… и тут он вдруг подумал: а не вернуться ли к тому, утраченному в молодости?.. Привыкнув не впадать в эмоции, он стал занялся этим, никому и слова не сказав. Жене объяснял примерно так: пройдусь по магазинам, по хозяйству кое-что присмотрю… а сам просто отправлялся бродить по улицам, пытаясь вызвать в себе те давние, почти забытые чувства. Спешить ему было некуда, он ходил прогулочно, память его трудилась.
Он прошел хорошую школу жизни и понимал, что если и вернется нечто, то случится это само собой. Какой-то внешний толчок — и мир и время сами переменят ход. Не надо торопить. Надо ждать. Он ждал.
И дождался.
Однажды в мае Геннадий Тихонович пустился на привычную прогулку. Весна, солнце, синее небо, сирень!.. На душе было так отрадно, хотелось улыбаться, чуть ли не петь. Пошел, куда глаза глядят и ноги идут… и так вышел к старинному небольшому особняку — ныне лекторию общества «Знание». На двери виднелась скромная, едва ли не рукописная афиша, Никонов заинтересовался и подошел.
Объявление гласило: сегодня, в 17.00 состоится лекция на тему: «Человек и планета Земля. Загадки и нераскрытые возможности». Лектор — доцент университета такой-то.
Никонов долго стоял, смотрел, понимая, что вот оно, то самое, чего он так долго ждал. Он тут же и купил билет за какую-то смешную цену. И в 17.00 был в полупустом зале.
Лектора это обстоятельство совершенно не смутило. Моложавый стройный мужчина в элегантном светлом костюме вышел с улыбкой, непринужденно поклонился и начал рассказ.
И с первой же минуты Геннадий Тихонович с потрясением, в восторгом… с черт-те чем еще! — понял: вот оно! Сбылось.
Рябко прервался на полуслове. Лицо напряженно застыло.
Тревога перекинулась на Диму.
— Что? — почти выкрикнул он. — Что такое?!
Андрей сидел, не двигаясь и даже не моргая. Но вот моргнул. Очнулся. Правда, лучше от этого не стало — нехорошая бледность изменила, заострила лицо, и сам он весь точно осунулся под незримым грузом.
— Худо, ребята, — не стал он впустую утешать друзей. — Худо! Я думал… но нет, похоже, они нас нашли.
— Кто? — Макс резко подался вперед.
Но Андрей не ответил. Вскочил, громыхнув табуретом.
— Ну, парни, теперь забота у нас простая: ноги в руки и ходу!
Макс ничего не понял, кроме того, что надо слушать Рябко и не рыпаться. Дима хотел было убрать со стола: чужая-квартира как-никак… но Андрей цыкнул на него: некогда! — и они выбежали прочь.
На улице Андрей тормознулся на миг, вслушался — и махнул рукой: туда! Пустились бегом влево.
— Скорей, — задыхаясь говорил Рябко, — только скорей!.. Сейчас дворами… вот так, быстро, аккуратно…