Конго Реквием
Шрифт:
Прокручивая в голове разговор с отцом, Эрван зажег лампочку, чтобы еще раз просмотреть фотографии «Саламандр». С их соломенными шляпами, цветами в волосах и мальчишескими фигурами, они походили на сборище муз семидесятых годов. Ему виделось, как на это изображение накладывалось другое: гроздья гвоздей, воткнутых в их тела, осколки зеркал, вонзенные в глазные яблоки, раны в брюшной полости – именно там, откуда убийца изъял их органы и куда поместил волосы и ногти будущей жертвы…
Эрван приехал сюда, чтобы выяснить личность убийцы Катрин Фонтана, но медсестра, возможно, была и вправду седьмой жертвой Человека-гвоздя. Зато Фарабо хранил секрет, о котором сыщик даже не подозревал. Мотив мести… В таком случае почему, начиная с Кати, цели переменились? Ни Колетт Блох, мать семейства, ни Ноортье Эльскамп, монахиня, не принадлежали к клану Белых Строителей. И почему Фарабо не убил Мэгги де Креф, дочь одного из самых влиятельных лиц в Лонтано? Трудно найти более мощный символ, чтобы задеть основателей шахтерского города.
А еще оставался рисунок на земле. Атомная структура какого-то минерала, в самом деле? Он был убежден: Человек-гвоздь посылал весточку хозяевам города. Чтобы его могли вычислить? Арестовать? Или просто чтобы напомнить им о давнем грехе? Мысль о мести не покидала Эрвана: он должен докопаться до мотивов Фарабо. Отец – он был уверен – знал правду, но это последний человек, который станет ему помогать. Какая связь между всеми действующими лицами трагедии?
Морван распевал, укрывшись под сеткой из пальмовых веток у подножия гигантского моаби. Он прикончил косячок – чудодейственное снадобье Снопа – и совершенно поплыл. В нескольких метрах от него потрескивал костер. Чернокожие натянули непромокаемый тент из запасов ООН и расположились под ним всем скопом. Последние капли еще гулко падали по закоулкам сумерек. Вдали по-прежнему грохотал гром – ночь прочищала горло.
В луче налобного фонарика копошилась куча насекомых: пауки размером с краба, земляные черви, смахивающие на змей, быстрые неопределяемые тени… Этот горячечный бред представлялся праздником. Дождь в Африке никогда не бывает грустным: он пробуждает природу, питает землю, дает сигнал к началу парада.
Накануне он убил мальчишку. Этим утром – трех мужчин. У них были все шансы подвергнуться новому нападению до того, как они доберутся до рудников, да и сами рудники, возможно, в руках повстанцев. Что до Эрвана, он неумолимо приближается к истине. Что еще добавить? Морван спекся и сверху и снизу и посередине тоже уже доходил до готовности. Но в эту ночь, под действием конопли, ничто не имело значения.
Эти испарения напомнили ему о совсем иных. Сын нащупал ниточку через дилеров, но проскочил мимо. Эрван был прав: искать надо не там. Хотя он сам в свое время копал в этом направлении. Расспрашивая продавцов травки, он в конце концов нашел среди них друзей, особенно Джимми, главного наркодельца во всей области. Визиты к нему так ничего и не дали. Вплоть до одного вечера…
Апрель 1969 года.
Хибара Большого Джи была освещена всю ночь. Чтобы ускорить цветение своих насаждений, он был вынужден держать их на свету больше шестнадцати часов в день. В гетто его берлога напоминала гигантскую лампу из соляного кристалла в глубине свалки.
Морван никогда не подозревал чернокожего в убийствах: одуревший от испарений смолки, тот был немногим активнее своих укоренившихся растений.
– А «Саламандры», – спросил он у него в ту ночь, – что ты о них думаешь?
– От них воняет. Белые сучки, которые хотят подмазаться к черным, куда уж хуже…
– Зато неплохо для твоего бизнеса.
– Только потому я и пускаю их к себе…
– А Человек-гвоздь?
По происхождению Джимми был тутси. Двухметровый, с головой такой узкой, что казалось, будто она побывала в щипцах для орехов, с руками-ластами и глазами, которые будто вылезали прямо из висков.
– Это демон, босс… С ним никому не сладить.
На протяжении недель Грегуара пичкали такого рода суевериями, причем настолько искренне, что его собственные убеждения начали сдавать позиции.
– Ты ничего не слышал в Созо? Чего-нибудь конкретного?
– Папаша, там только об том и толкуют, да ведь хрень одна… Всякие истории про чертей, про то, как колдуны превращаются…
– А твои клиенты, белые?
– Кто теперь сюда сунется ночью… Весь этот базар – очень плохо для бизнесу. Только твоя курочка и…
Мэгги была единственной, кто еще отваживался появляться на другом берегу реки.
– Не говори так про нее…
Джимми курнул еще разок и снова засмеялся. Они сидели прямо на земле под разросшейся листвой, нагретой лампами.
– Извиняюсь, дядя…
– Кто продает ЛСД, кетамин?
– Говорил уже, я до этого не касаюсь, я…
Снаружи раздались странные звуки. Что-то вроде деревянного колокольчика.
– Это что?
– Охота началась.
– Какая охота?
Новая трель, словно исполненная на маримбе или вуд-блоке.
– Ты б лучше ушел, а то попадешь в облаву.
– Облава сегодня ночью? Прямо среди жилых домов?
– Это особая охота, босс. Охота на мзунгу.
Поговаривали, что шахтеры готовили карательную операцию против белых. Настал Большой Вечер?
– Но что за звук такой?
– Йомбе охотятся по старинке, с собаками, которые не лают. Поэтому им вешают на шею деревянный колокольчик, чтобы загонять дичь. – Африканец снова засмеялся, окутанный завитками дыма. – Только сегодня вечером колокольчик будет на шее у дичи…
Морван встал – голова у него кружилась. Перебор и с травкой, и со всякой чушью. Ни один европеец не рискнет забраться ночью в гетто. Он чуть не упал и схватился за пластиковую переборку. Лампочки мигали, листья шелестели. Он находился в гигантском легком, перенасыщенном галлюциногенными миазмами.
– Ты бы постарался найти того белого раньше йомбе! – крикнул Джимми ему в спину.
Морван осознал, что куропаткой в сегодняшней охоте вполне могла оказаться Мэгги.
После парилки в теплице ночь показалась ему почти прохладной. В квартале никого. Мелкий дождик. Красные улочки с лачугами, досками и покрышками по бокам, такие же узкие, как штольни в шахте.
С пистолетом в руке он пошел вдоль палисадников и прямоугольных коробок с черными приступками. Буквально через несколько секунд заблудился. Оставалась единственная уверенность: он приближался к колокольчику, который тоже перемещался по лабиринту, издавая неровный, колеблющийся, судорожный звук. Образ Мэгги постоянно пульсировал у него в висках.