Чтение онлайн

Встревоженный дурным оборотом, который принимал спор, Аркадиус хотел вмешаться, но Марианна повелительным жестом остановила его. Затем, поскольку Язон упорно молчал, она схватила свой саквояж и выпрыгнула из кибитки.

– Пойдем, Аркадиус, – пригласила она своего старого друга. – Капитан Бофор предпочитает скорей расстаться с нами, чем встретиться с солдатами человека, которого он ненавидит. Он больше не сочувствует Франции.

– После того, что я перенес в ней, у меня нет никаких оснований сочувствовать ей. Это мое право, мне кажется, – пробурчал американец.

– О, конечно! Ну, хорошо, можешь отправляться к твоим добрым друзьям русским, только... когда все это закончится, ибо у всякой войны бывает конец, тебе лучше бесповоротно забыть о шампанском вдовы Клико-Понсарден, так же как и о шамбертене или бордо, контрабандная торговля которыми еще недавно приносила тебе приличный доход. И меня забудь, меня тоже, по той же причине! Все это и есть Франция!

И Марианна, дрожа от гнева, вскинув полным вызова и презрения движением свой маленький подбородок, подхватила сумку и, круто повернувшись, пошла по пыли. Она направилась к дороге, которая в этом месте слегка поворачивала по склону, никем больше не интересуясь. После стычки в Киеве она считала, что переубедила наконец Язона, и его нынешнее упрямство заставило ее кипеть от негодования. Лицемер, обманщик, неблагодарный...

– Пусть убирается к черту! – бормотала она сквозь зубы. Она услышала за собою проклятия и ругательства в лучшей кучерской традиции. Видно, он недаром сидел на козлах. Но послышался также и скрип трогающейся с места кибитки. Марианну охватило непреодолимое искушение обернуться, чтобы увидеть, куда он поедет, но это было бы проявлением слабости, и она заставила себя идти спокойно дальше. В следующий момент он догнал ее.

Бросив вожжи Гракху, он спрыгнул на землю и бросился за Марианной. Схватив за руку, он заставил ее остановиться и повернуться к нему лицом.

– Мало того, что мы попали в такую передрягу, – закричал он, – так еще приходится терпеть твои капризы!

– Мои капризы? – возмутилась молодая женщина. – А кто виноват, по-твоему? Кто не хочет ничего слышать? Кто отказывается подчиняться чему бы то ни было, кроме своего непомерного эгоизма? Я не могу, ты слышишь, не могу позволить Аркадиусу принести себя в жертву. Ясно?

– Никто не хочет, чтобы он пожертвовал собой. У тебя удивительная способность все искажать.

– Ах, в самом деле? Хорошо, тогда слушай, Язон Бофор: однажды вечером, во дворце Хюмайунабад, ты сказал мне, когда я упрекнула тебя за то, что ты хотел покинуть меня, чтобы воевать за родину: «Я принадлежу этому свободному народу, и я должен сражаться вместе с ним», или что-то подобное... Так вот, я хочу, чтобы ты иногда вспоминал, что я принадлежу тому французскому народу, который сделал больше для дела свободы, чем любой другой.

– Это неправда. Ты же наполовину англичанка.

– И именно это, похоже, доставляет тебе удовольствие? Бред какой-то! А кому же принадлежат пушки, которые, может быть, точно в этот час посылают на дно корабли, так похожие на «Волшебницу» хотя бы флагом?..

Он посмотрел на нее так, словно сейчас ударит. Затем внезапно отвернулся, стараясь скрыть улыбку раскаяния.

– Сдаюсь! – буркнул он. – Ты выиграла, едем дальше...

Мгновенно гнев оставил ее. В приступе детской радости она бросилась на шею американцу, ничуть не заботясь о том, что могут подумать беженцы при виде элегантной женщины, с пылом обнимающей бородатого мужика. Он ответил на ее поцелуй, и, возможно, они забыли бы об окружающих, но хриплый голос Крэга отрезвил их.

– Посмотрите! – воскликнул он. – Это достойно внимания!

Все уже спустились с кибитки и стояли у своеобразной балюстрады, замыкавшей рукотворную террасу. Держась за руки, Марианна и Язон присоединились к ним. И увидели, что Москва раскинулась у их ног.

Представшее перед ними зрелище было одновременно величественным, романтичным и чарующим. Глаз охватывал весь ансамбль громадного города, заключенного в ограду красных стен длиной в двенадцать лье. Москва-река извивалась, как змея, охватывая своими кольцами острова, покрытые дворцами и садами. В большинстве дома были построены из дерева, но оштукатурены. Только на общественные строения и дворянские особняки пошел кирпич, глубокий цвет которого имел нежность бархата. Повсюду виднелись многочисленные парки и сады, чья зелень гармонично сочеталась с перемежавшими их зданиями.

Солнце освещало тысячи церковных куполов, отражаясь от их позолоченных или лазурно-синих полушарий и сверкавших лаком зеленых и черных крыш. А в центре города, воздвигнутая на возвышенности, опоясанная зубчатыми стенами с высокими башнями, находилась громадная цитадель, настоящий букет дворцов и церквей, величаво утверждая древнюю славу Великой Руси: Кремль... Вокруг него сказочной тканью смешались Европа и Азия.

– Какая красота! – вздохнула Марианна. – Я никогда не видела ничего подобного.

– А я тем более, – сказал Жоливаль. – Действительно, – добавил он, обращаясь к остальным, – это стоит путешествия.

Таким же, очевидно, было мнение каждого, даже Шанкалы, которая после Киева полностью потеряла интерес к своим спутникам. Иногда на остановках или в пути, когда кибитка замедляла ход, она обращалась к прохожим и задавала какой-то вопрос, всегда один и тот же. Получив ответ, она без единого слова садилась на место и продолжала смотреть на дорогу.

Но теперь, облокотившись на балюстраду, она нагнулась к распростершемуся внизу городу и смотрела на него горящими глазами, с трепещущими ноздрями, как будто среди всех поднимающихся к ней запахов Шанкала хотела отобрать один-единственный, ибо след преследуемого ею человека привел сюда, к этому столь прекрасному городу, к которому война тянула свои зловещие щупальца.

Война между тем угадывалась, ощущалась. Ветер доносил запах сгоревшего пороха, тогда как в городе тишина с каждым мгновением становилась более глубокой и тревожной. Не слышалось ни единого знакомого шума: ни звона колоколов, ни веселого гама работающих мастерских, ни звуков музыки. Словно далекий хриплый голос пушек заставил замолчать все остальные.