Конец – молчание
Шрифт:
Чтобы старенький консьерж не беспокоился, Вилли сам спустился со своего шикарного бельэтажа встретить Пауля Кесслера. Шварц уже давно жил один, снимая небольшую, но дорогостоящую квартирку, – нацистские родичи смирились с тем, что молодому неженатому человеку для большей свободы действий нужно иметь свой уголок.
А через час Дима, немного отдохнувший и взбодренный крепчайшим чаем, уже одевал приготовленную для него болгарскую форму.
– Иорданов постарался?
– Кто ж еще? Как и обещал. Милко – молодец: все сделал в срок! Ты теперь знаешь, кем стал? Офицером первого пехотного Софийского Его Высочества князя Александра полка! Запомнишь?
– Постараюсь. Документы скоро будут?
– Вот-вот.
– Ну а насчет Максима Фридриховича ничего не удалось узнать?
Вилли отвел глаза.
– Неужели что-нибудь стало известно?
– Да, – выдавил Шварц. И опять замолчал.
– Что? Что, Вилли?
– Плохо, Пауль… Плохо, геноссе…
ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО
ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА ЗА 27 ИЮЛЯ 1943 ГОДА
«В течение 27 июля наши войска на ОРЛОВСКОМ направлении продолжали наступление, продвинулись вперед от 4 до 6 километров и заняли свыше 50 населенных пунктов.
На БЕЛГОРОДСКОМ направлении – поиски разведчиков и на отдельных участках шли бои местного значения, в ходе которых наши войска снова улучшили свои позиции.
На ЛЕНИНГРАДСКОМ фронте наши войска вели бои местного значения в районах севернее и восточнее Мга, в ходе которых улучшили свои позиции».
Горин нырнул под лестницу – нарядную, с ажурными чугунными перилами – и толкнул тяжелую резную дверь в подвальчик.
Так было много лет назад. Так, несмотря ни на что, осталось и по сию пору: секунда – и ты уже не на знойной улице. Ты в прохладном при любой жаре келлерхальсе, где можно посидеть, отдохнуть, выпить кружку пива.
Горин взглянул на календарь, висевший между огромными керамическими блюдами, украшавшими простые, обшитые оструганными досками стены: с утра было двадцать седьмое, как заметил бы остряк Денисенко. До встречи оставалось сорок минут, и Сергей Васильевич решил провести их здесь, в этом полутемном подвале, – ноги и так гудели, столько сегодня отшагал…
Тем более что свидание-то назначено именно тут, в безымянном кабачке, пытавшемся походить своими деревянными грубыми столами и скамьями на мюнхенскую «Бюргерброй-келлер», где в «гуще народа» родилось национал-социалистское движение!
…Радиограмма о провале Кесслеров не давала Горину покоя. Когда Дима нашелся, когда вновь легализовался и начал довольно успешно работать, стало немного легче. И все же Сергей Васильевич хорошо представлял себе, что должен чувствовать Варгасов, оставшись один, без Максима Фридриховича, пусть и с хорошими помощниками!
Все рухнуло: привычный образ жизни, отработанная легенда… Все надо было искать заново: не только документы, квартиру, место работы, но и походку, жесты, даже выражение лица…
Наверное, именно в то время у Горина появилась мысль самому отправиться в Берлин.
Не быстро, не без трудностей все получилось, но получилось! Теперь радиограммы в Центр надо было адресовать «Базилю», он же – Михаил Денисенко, которого Горин оставил вместо себя.
В те дни, ожидая сигнала от войсковой разведки, которая должна была помочь в переброске, Сергей Васильевич много бродил по Москве: прощался, думал, вспоминал… Накануне отъезда он побывал на Оленьем валу, посумерничал с Варварой Ивановной.
Она, как обычно, ни о чем не спрашивала, ни о чем не просила (Горину всегда стоило неимоверных усилий узнать, в чем она все-таки нуждается), только жадно смотрела на Сергея Васильевича: он сказал, что надолго уезжает. И Горин не выдержал этого молчаливого взгляда. Сказал: может быть, ему повезет и он повстречает Диму. Что ему передать?
Варвара Ивановна побледнела так, что Сергей Васильевич сразу же проклял свою болтливость, с трудом поставила чашку на блюдце (рука ходила ходуном), поежилась, получше укутала плечи серым оренбургским платком и только после этого размеренно и тихо произнесла:
– Скажите Мите, Сергей Васильевич, что у нас тут (у нас – не у меня!) все в порядке. Пусть не тревожится, не переживает. У Мариночки бываем и я, и Анна Карловна, и Тимоша, когда приезжает с фронта…
Потом еще раз повторила:
– У нас все хорошо. После победы ждем его домой.
«”После победы…” – вспоминал Горин слова Варвары Ивановны, идя темными и глухими сокольническими улочками. – Сколько до нее еще топать и топать! Сколько еще всего впереди! Хотя позади – тоже немало…»
И тот страшный воскресный день – день начала войны: за ним приехали на дачу и срочно вызвали в наркомат…
И отправка в эвакуацию, в далекую Чувашию, жены и дочек: как только полоска между причалом и пароходом, на палубе которого среди других детей стояли в обнимку Верочка и Надя, стала увеличиваться, Сергей Васильевич резко отвернулся, будто в глаз что-то попало…
И бумажные ленты, наклеенные на окна…
И девушки из ПВО, «прогуливавшие» по улицам пухлые аэростаты, крепко намотав на свои нежные ладошки шершавые канаты, что держали их на привязи…
И заменившие милиционеров-мужчин сосредоточенно-напряженные милиционерши, туго перетянутые в талии ремнями…
И единственное письмо из приграничного Таллинна от Вероники Юрьевны. Там она с середины июня отдыхала у родственников: «Хожу по городу и не могу на него наглядеться! Особенно хороша улица Виру…»
И огромные плакаты, на которых была нарисована женщина с суровым лицом и седыми волосами – на плечи ей соскользнул платок, – очень похожая на Варвару Ивановну. «Родина-мать»…
И подбитый фашистский «юнкерc», выставленный для всеобщего обозрения возле станции метро «Площадь революции»…