Чтение онлайн

Мама сгорбилась у окна – словно плачет. Мне становится ее жалко, как жалко глупого ребенка, который каждый раз прищемляет себе дверью палец.

– Ну ладно… – я достаю валерианку.

– Ты многого не понимаешь еще.

– Да уж, мам. Ваш святой Филоненко ездит на джипе, и квартира у него, наверное, получше наше однокомнатной.

Я пою ее валерианой – и обнимаю.

Теперь я подхожу к кровати – и ложусь.

– Мам…, а где мой медведь-вонючка? – Я не нахожу своего пахнущего пылью старого медведя.

– Ты уже взрослая… Мы в приют игрушки собирали.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам, недавняя жалость превращается в злость и раздражение. Я поднимаюсь с кровати, сжимая кулаки:

– Все! – говорю я, – меня больше нет! – и закрываю дверь.

Я выбегаю на улицу. Вздох. Сейчас я ненавижу мать за медведя и плеер, за Филоненку и ее маразм.

Из-за угла появляется Никита:

– У Урюковой родители опять уехали…

– Как кстати… А что ты тут делаешь?

– Мимо проходил…

– А…

У продуктового стоят какие-то бабки с плакатами и флагами. «Компенсацию за приватизацию!», «Нет капитализму…», на стене висит свежая афиша «Звезды за свободу слова. Бесплатное пиво».

– Можно сходить… – предлагаю я.

– Ты голосовать пойдешь? – спрашивает он.

– Я никогда не голосовала… – честно делюсь я

– Зря… Первый раз когда голосуешь – выдают шоколадку.

– Не квартиру же…

Мы идем к Урюковой.

Мы опять тусуемся у Урюковой. Мы делаем вид, что разговариваем – на самом деле пить и курить в одиночку – странно. Все просто – нет никаких смытых скрыслов. И butterfly, как утверждала моя знакомая, – это «летающее масло»…

Филологи очень редко бывают умными. Они искренне верят, что кому-то что-то можно рассказать, что можно прочитать то, что написано, и перевести, не потеряв того самого скрысла. Я так не думаю – поэтому я троечница. Но я точно чувствую, что есть какое-то невидимое пространство потерянных смыслов. Вот отличница Лена Урюкова берет своими длинными белыми руками иностранное предложение – и несет его, кусая губы и закатывая от натуги глаза, к трансформатору. Она кладет его аккуратно – аккуратно, заправляет трансформатор словарями и кефиром – и нажимает фиолетовую кнопку… «Бр-здр-фр» – говорит трансформатор с прононсом – у Лены потеют руки от волнения – и вот вылезают из трансляционной машины русские слова. Садись, Леночка, «пять». А там, в черном ящике, в глубине и темноте, выпадает ненужным осадком смысл. И никогда больше никто, благодаря стараниям Урюковой, его не найдет. Поэтому, когда мне дали переводить «Гамлета» – я отказалась по принципиальным соображениям.

Итак, я пью с однокурсниками у отличницы Урюковой. Я смотрю на наших перемальчиков и недомужчин с отвращением.

– Лукьянов, – я делаю глоток вина.

– А… – говорит Лукьянов.

– Как живешь, Лукьянов? – спрашиваю я.

– Нор-мально… – Лукьянов ждет подвоха.

– А где живешь, Лукьянов?

– Ну… – Лукьянов смотрит на меня своими большими синими глазами – в его голове работает трансформатор.

– Ну… Ленинский проспект, 21.

– Один? – не унимаюсь я.

– 21… – Лукьянов – дебил.

– Живешь один?

– С мамой, бабушкой и собакой.

– Ясно, – говорю я и затягиваюсь.

Лукьянов долго смотрит на меня, не моргая. Потом, что-то вспомнив, выходит из комнаты.

Я смотрю на Скворцова и Медведева – уже по фамилиям все становится ясно: берлога и скворечник – не больше. Арсентьев в плеере, непосредственно ковыряя в носу, пьяно жует бутерброд.

– Арсентьев! – отвлекаю его я от жевания.

– А? – протягивает он и из его рта валится хлеб.

Меня начинает тошнить – я иду в туалет. В туалете, обливаясь потоками теплых слюней и слез, стоит Урюкова. По ее запястью течет кровь. В дрожащей руке лезвие.

– Фу… – вырывается у меня.

Пьяная Урюкова, вымазав меня своей кровью, рыдает у меня на коленях. Я мутно сижу на унитазе.

– Не могу больше жить… – рыдает белая Урюкова, – мать видеть не могу, страну не могу, Пашку…

Трансформатор работает.

– Одиноччество… – выдыхает Урюкова.

Потом я трезвею. Высвободившись из под полуобморочной Урюковой, иду вызывать «Скорую».

Урюкову загружают в машину. Мы стоим на улице.

– Хата обломалась… – Лукьянов грустно глядит на санитаров.

– Да… Облом… – Медведев смотрит на небо.

На небе туча – она смотрит на Медведева.

– Пойдемте ко мне? – предлагает Скворцов.

«Пойти к Скворцову» означает снова набиться в Ауди.

– Че делать – то? – Безразлично комментирует Бардина предложение.

Начинается дождь. Ауди стоит неподалеку. Медленная «Скорая» тщетно пытается развернуться между припаркованных во дворе машин. Теперь мы смотрим на нее через лобовое стекло.

– Да… – Бардина глядит на «Скорую», – Надо было так Урюковой упиться…

– Может у нее горе… – так же задумчиво Лукьянов.

– Какое горе? Квартира, деньги родители высылают… Урюкова просто в образе.

– Давайте поедем в Крым пока тепло… – предлагаю я.

– Давайте слушать музыку – я аккумулятор зарядил. – Скворцов врубает магнитофон на полную.

– Я вина все же заначил… – радостно кричит Лукьянов, доставая бутылку из кармана.

Мир начинает двигаться в ритме нашей музыки.

Бардина говорит, что любит читать. Она читает как маньяк и ненавидит тех, кто читает мало. Бардина ненавидит меня. Она читает Аристотеля и Канта, Акунина и Толстую, – и всех вместе. Принцип, по которому она отбирает литературу, мне не ясен. Бардина – всеядна. Если вместо деревьев и асфальта, домов и облаков просто развесить тексты, описывающие эти явления, ей стало бы проще жить. Об – ла – ко, де – ре – во.

– Бардина!

– Что? – Бардина не поднимает глаз из книги.