Компаньонка
Шрифт:
— Ладно, отец у тебя тоже хорош, — говорю ему.
Медленно, с трудом выговаривая слова, он отвечает: «Немыслимо. Эти пионеры выгоняют человека на улицу в такой дождь».
— Твоя мать тоже страдала из-за него, — осторожно возражаю я. — Даже не верится, он ведь такой ученый.
— А какая у него жена теперь ученая! — язвит он. — И в людях как разбирается! Меня просто заела. Надо было хлопнуть дверью в восемнадцать лет. Ну максимум в двадцать один. А я так и не хлопнул.
Мы оба смеемся. У друга пышные, местами с проседью волосы, очки в черепаховой оправе на миловидном лице, очень приятный голос — наследство отца-актера. Друг опять принимается причитать: «Ох уж эти ее социалисты». И все время бормочет что-то о матери. Мы отправляемся выпить и перекусить. На улице — горячий, душный дождь. Н-да, красное вино сейчас было бы очень кстати.
На другой день просыпаюсь около полудня от легкого шороха — это почтальон пропихнул под дверь конверт. Не могу вставать рано, когда бы ни ложилась. Всегда просыпаюсь лишь к полудню, притом не сама, а всегда от какого-нибудь шума: от стука, или шороха, или даже от лучика света, упрямо пролезшего сквозь синие бархатные занавески спальни. Никогда не валяюсь в кровати — куда уж валяться, если проспала так долго. Сразу встаю, умываюсь и принимаюсь за дела.
Дела, как правило, заключаются в том, что я иду пить чай в «Амбассадор», затем — гулять в парк, потом провожу пару часов дома, потом — в кинотеатр. Хочется сообщить всем трудолюбивым мышкам, которым неведом вкус счастливого плавания в безбрежном океане безработицы: отсутствие работы — вовсе не тяжелая и опасная болезнь. Это вовсе не пустые и губительные дни, которые мучительно ползут один за другим. Люди, не вынужденные работать, всегда заняты: они скучают, читают, бродят где-нибудь или совершенствуются в искусстве беседы за выпивкой. Они спят или что-нибудь пишут. Их влечет многое, и они размышляют обо всем, что им интересно, — вот чем они заняты.
А для серых мышек безработица — лишь кошмар бесконечной череды тягучих и липких воскресений. В выходные им всегда плохо — они не знают, куда себя деть. Именно боязнь этого кошмара заставляет их проводить свою жизнь в клетках-офисах, по раз и навсегда устоявшемуся жалкому расписанию, в поисках покоя и размеренности. Многие серые мышки со временем начинают руководить другими серыми мышками (а рано или поздно все серые мышки начинают руководить остальными), и тогда их жизнь становится похожей на тяжелые бусы из премий, поощрений и наград, которые нитка за ниткой ложатся им на шею откуда-то свыше — и притом ложатся очень медленно. Носить эти бусы бывает так тяжело, что иногда не выдерживает шея. Часто эта тяжесть выматывает мышек так, что в душе у них не остается ничего, кроме работы. И тогда эти бусы могут даже разбить им сердце.
Вхожу в ванную, проделываю привычные процедуры. По дороге за брюками, которые я перед сном повесила на стул, спотыкаюсь о черный телефон. В свое время я обрезала ему провод. До того ненавижу этот прибор, что даже не хочу считать его «своим»: в этом приспособлении для порчи планов нет ничего моего.
Раньше я измеряла безденежье и безделье телефонными счетами. Когда телефон вызывал меня своим бренчанием, я подолгу болтала с кем-то, от кого мечтала избавиться, и сама себя за это ненавидела. А обрезав провод, я избавилась и от телефонных счетов, неизменно являвшихся каждый месяц, как привидение, и от бесполезных, вязких и липких, как жвачка, телефонных разговоров, кравших самые прекрасные часы дня.
Одевшись, включаю старое радио — память о дедушке — и под аккомпанемент первой сонаты Баха для виолончели с оркестром поднимаю с пола разбудивший меня конверт. В левом углу конверта нарисована улитка, а под ней все, что обычно бывает на конвертах — то есть мои имя, фамилия и адрес.
Можно позавидовать терпению тех, кто аккуратно разрезает конверты изящными канцелярскими ножами. Что касается меня, я вскрываю письма пальцем, повсюду разбрасывая клочки бумаги, похожие на попкорн. Самое грустное, что у меня даже есть очень красивый индийский нож для бумаги из рога дикого быка.
Я, конечно, всякий раз удивляюсь, когда вижу адресованный мне конверт. Правда, еще удивительнее, если внутри письмо.
Что же в конверте? Очень любопытно. Пишут, что кончается подписка на журнал «В мире животных».
Сразу делается так грустно, что я немедленно складываю письмо вчетверо и рву на мелкие клочки. Будь у меня хорошее настроение, я бы подкинула обрывки над головой, как конфетти. Но грусть и злоба толкают меня на более драматичный жест — я бросаю все, что сжимаю в кулаках, в унитаз и яростно спускаю воду.
А ведь это странное письмо. Я же понятия не имею, откуда у меня подписка на этот самый журнал. Он просто приходил ко мне много лет, преданно и регулярно.
Хотя он никогда не интересовал меня, но всегда был учтив, тактичен и внимателен, словом, вел себя со мной как настоящий джентльмен. Признаться, никогда не уделяла ему заслуженного внимания. Кое-как просмотрев, складывала номера перед дверью, забывая его, как наскучившего старинного приятеля, в преданности которого уверена. Я знала: он все равно придет. И в следующем месяце, и через месяц, и после, и, как обычно, скромно и неприхотливо он возникнет передо мной, вынутый из желтого конверта. Он не отнимал у меня времени, не требовал внимания. Он казался немного грустным и задумчивым. И был самодостаточным и искренним.
Только однажды его страницы привлекли мое внимание. Я поначалу сохранила тот номер, а потом выкинула и его из-за своей привычки держать все в порядке. Речь там шла о птице, влюбленной в синий цвет. Правда, называлась статья немного по-другому. Написанная сухо и сжато, научным язы
!!! на стр.33 печатного издания отсутствует часть текста!!!
собирала повсюду все синее. Еще там была большая фотография этой птицы — на целую страницу; на фотографии птица сидела среди множества синих предметов. Мне тогда захотелось написать о ней — и я даже мысленно слепила рассказ, но так как вдохновение у меня обычно проходит довольно быстро, записать текст я не успела.
Итак, неизвестно когда и как начавшаяся подписка неизвестно почему закончилась. Всегда сержусь на тех, кто обижает меня. Поэтому обида и злость у меня чувства взаимосвязанные. Схватив пиджак, быстро покидаю дом. По крайней мере, на многолюдных улицах я вряд ли стану пинать все подряд и рыдать попусту.
Спускаюсь по крутой узкой лестнице к морю. Погода не самая лучшая — неожиданно холодный осенний день.
Платаны, башня Долмабахче с часами, несколько уличных торговцев с тележками, корабли плывут мимо меня: наш прекрасный, неповторимый город… Мне постепенно становится легче.