Чтение онлайн

– Припадок смертельного страха, мой дорогой, – пояснила Конни. – Лекарь прописал валиум, а старая дура предпочитает горячительное. Вы уж не упоминайте про это в отчете Солу Эндерби, хорошо, душа моя?

– Нет, конечно нет.

– А когда вы будете писать отчет, мой хороший?

– Скоро, – брякнул Смайли.

– Сегодня вечером, когда вернетесь домой?

– Все будет зависеть от того, что я смогу рассказать.

– А вы знаете, Джордж, Кон все это уже передала наверх. Старая дура изложила дело во всем объеме. Очень подробно. Очень обстоятельно – для разнообразия. Но вы этого материала не видели. – Смайли молчал. – Отчет потерян. Уничтожен. Съеден червяками. Вы просто не успели. М-да. А ведь вы чертовски хорошо управляетесь с бумагами. Выше, Хилс, – приказала она, не отводя сверкающих глаз от лица Смайли. – Выше, милочка. В том месте, где позвонки соприкасаются с железами.

Смайли плюхнулся на старый диванчик.

– В свое время я любила эти двойные игры, – мечтательно призналась Конни, перекатывая голову под ласкающими пальцами Хилари. – Верно, Хилс? Вся человеческая жизнь вырисовывалась перед тобой. Теперь с таким уже не сталкиваешься, правда? После того, как отыгрался. – Она повернулась к Смайли. – Хотите, чтобы я продолжила, дорогуша? – спросила она тоном проститутки с Ист-Энда.

– Если можно, изложите все вкратце, – попросил Смайли. – А если нет…

– На чем мы остановились? Да, знаю. Рыжий Боров летит на самолете. Направляется в Вену, своих мальчиков на побегушках он оставил наслаждаться пивом. Поднимает он глаза, и кто же перед ним немым укором. Дорогой его старый дружок двадцатипятилетней давности, маленький Отто, стоит и улыбается. Как почувствовал себя при этом братец Киров, урожденный Курский, задаемся мы вопросом при условии, что он вообще способен что-то чувствовать. «Отто знает, – мелькает в голове Кирова, – что это я предал его и засадил в ГУЛАГ?» И что же Киров делает?

– Что он делает? – переспрашивает Смайли, не принимая ее ерничания.

– Он решает, дорогуша, разыграть дружелюбие. Верно, Хилс? Со словами: «Слава Богу!» – свистнул, чтоб подали икру. – Она что-то шепнула, и Хилари пригнулась, чтобы лучше услышать, затем хихикнула. – «Шампанского!» – требует он. И шампанское, ей-Богу, появляется, и Рыжий Боров платит за него, и они пьют, а потом вместе едут на такси в город и даже быстренько выпивают по рюмашке в кафе, прежде чем Рыжий Боров отправляется по своим темным делишкам. Киров любит Отто, – настаивала Конни. – Он обожает его, верно, Хилс? Настоящая парочка ошалевших психов, совсем как мы. Отто одержим сексом, Отто забавный, Отто компанейский и ненавязчивый, и легкий на подъем, и… словом, все, чем Рыжий Боров никогда не станет даже через тысячу лет! Почему на пятом этаже всегда считали, что людьми двигает только одно?

– Ну уж во всяком случае, не я, – горячо опроверг ее Смайли.

А Конни все говорила и говорила, обращаясь к Хилари, а вовсе не к Смайли.

– Кирову все на свете обрыдло, душа моя. Отто был для него как дыхание жизни. Вот как ты для меня. Я по-молодому начинаю шагать, верно, любовь моя? Что, конечно, не помешало ему посадить Отто, но такова уж человеческая природа, верно?

Продолжая покачиваться за спиной Конни, Хилари слегка кивнула в знак согласия.

– А как Отто Лейпциг относился к Кирову? – поинтересовался Смайли.

– Он его ненавидел, мой дорогой, – не колеблясь, ответила Конни. – Чистой, неразбавленной ненавистью. Настоящей черной ненавистью. Ненависть и жажда денег. Два мотива, двигавших Отто. Отто всегда считал, что ему причитается за все те годы, что он провел в каталажке. Он хотел подсобрать деньжат и для девчонки тоже. Его великой мечтой было в один прекрасный день продать Кирова, урожденного Курского, за большие деньги. Большие, пребольшие, пребольшущие. И потратить их.

«Злость официанта», – подумал Смайли, вспомнив снимок. Вспомнив комнату с обоями в клетку возле аэропорта и тихий лающий по-немецки голос Отто с ласковыми интонациями. Вспомнив его карие, немигающие глаза, которые напоминали распахнутые окна его кипящей ненавистью души.

– После встречи в Вене, – продолжила Конни, – мужчины условились вновь встретиться в Париже, и Отто мудро решил не торопить события. В Вене Отто не задал ни одного вопроса, который насторожил бы Рыжего Борова. Отто как-никак профессионал, – невзначай заметила Конни. – «Киров женился?» – спросил он. Киров в ответ всплеснул руками и громко расхохотался, давая понять, что и не собирается жениться. «Женат, но жена – в Москве», – сообщил Отто, что делало ловушку еще эффективнее. Киров, в свою очередь, поинтересовался, чем теперь занимается Лейпциг, и тот великодушно сообщил: «Импортом-экспортом», выставив себя этаким воротилой – сегодня в Вене, завтра в Гамбурге. Так или иначе Отто выждал целый месяц – после двадцати пяти лет, – тут же резонно обронила Конни, – он мог и не спешить, – и за этот месяц французы, следившие за Кировым, установили, что он трижды подбирался к пожилым русским эмигрантам в Париже – к таксисту, лавочнику, владельцу ресторана – у всех троих остались семьи в Советском Союзе. Он предлагал взять адрес, передать письмо, поручение, даже предлагал передать деньги и подарки, если не слишком громоздкие. И оттуда привезти что-то им. Никто не принял его предложения. На пятую неделю Отто позвонил Кирову домой и со словами: мол, только что прилетел из Гамбурга, – предложил развлечься. За ужином, улучив момент, Отто заявил, что платит за вечер: он, дескать, только что заработал большой куш на поставках в одну страну и у него завелись лишние деньги. – Эту наживку мы разработали специально для него, мой дорогой. – Конни обратилась наконец непосредственно к Смайли. – И Рыжий Боров клюнул, как клюют все они, дай им Бог здоровья, – лосось всякий раз заглатывает блесну, верно?

«Что за поставки? – насторожился Киров. В какую страну?» Вместо ответа Отто приставил к носу палец крючком и расхохотался. Киров тоже расхохотался, но был явно заинтересован. «В Израиль? – начал гадать он. – Если да, то что за поставки?» Лейпциг нацелил тот же палец на Кирова и сделал вид, что нажимает на спусковой крючок. «Оружие Израилю?» – удивленно спросил Киров, но Лейпциг ведь профессионал, а потому не сказал ни слова. Они выпили, затем отправились в стриптиз и потолковали о старых временах. Киров даже вспомнил, как они делили одну девчонку, и поинтересовался у Лейпцига, что с ней стало. Лейпциг ответил, что не знает. Под утро Лейпциг предложил подобрать компанию и поехать к нему на квартиру, но Киров, к сожалению, отказался: мол, только не в Париже, здесь слишком опасно. Вот в Вене или Гамбурге – другое дело. Но не в Париже. Напившись, они расстались, когда время подходило к завтраку, а Цирк стал на сотню фунтов беднее.

Тут началась чертова междоусобица. – Конни внезапно полностью изменила направление рассказа. – Великие дебаты у начальства, не как-нибудь. Вы отсутствовали, Сол Эндерби ударил разок своим наманикюренным копытцем, и все разом упали в обморок – вот что произошло. – И продолжила тоном аристократа-барона: – Отто Лейпциг нас дурачит… Мы еще не закончили операцию с Лягушками… Форин-офис обеспокоен последствиями… Киров – «подсадная утка»… При разработке тактической задачи такого масштаба на Рижскую группу никак нельзя полагаться. А вы где в то время были? В этом чертовом Берлине, да?

– В Гонконге.

– Ах там, – неопределенно произнесла Конни и поникла в своем кресле, закрыв глаза.

Смайли послал Хилари готовить чай, и она зазвенела посудой в другом конце комнаты. Он бросил в ее сторону взгляд, раздумывая, не позвать ли ее, и увидел, что она стоит точно так, как стояла в Цирке в тот вечер, когда послали за ним, – приложив костяшки пальцев ко рту, подавляя беззвучный крик. Он поздно засиделся за работой – да, как раз в то время он готовился к отъезду в Гонконг, – как вдруг на столе зазвонил внутренний телефон и послышался мужской голос, очень напряженный; его просили немедленно явиться в шифровальную: мистер Смайли, сэр, это очень срочно. Через секунду он уже спешил по пустому коридору, где стояли два взволнованных охранника. Они распахнули перед ним дверь, он вошел в помещение, а они остались снаружи. Он увидел разбитые аппараты, карточки, указатели картотеки и телеграммы, разбросанные по всей комнате точно обертки и бумажные стаканчики на стадионе, увидел грязные надписи губной помадой на стене. И посреди всего этого увидел Хилари, повинную в случившемся, – она стояла как сейчас и разглядывала сквозь толстую сетку занавесок вольное белое небо, – Хилари, наша весталка, с хорошими манерами, Хилари, наша невеста.