Кома
Шрифт:
– Опять? Опять достал? Сколько раз говорила тебе! Закопай, закопай его к чёрту! Или отдай Пашке! Зачем он Коле-то?
– Затем, что парня второй раз за два дня ножом режут! – неожиданно рявкнул Алексей Степаныч.
У Николая появилось ощущение, что он попал в середину какого-то давно ведущегося разговора, где обе сторону по многу раз перебрали все аргументы, но так ни до чего и не договорились.
Баба Наташа стукнула подносом о стол, спихнула с него чашки, и упёрла руки в бока, как классическая скандальная тётка.
– Ты – старый дурак! – снова объявила она. – За кого ты его принимаешь! Мальчик учится в институте!
– Наталья Евгеньевна…
Николай попытался напомнить жене деда Лёши, что он, собственно, уже год как окончил, и вообще давно уже не мальчик, но она даже не дала ему начать, просто отмахнувшись и продолжая орать на мужа. Тот как-то сопротивлялся, но не слишком активно.
– Кому он нужен! Ну, напали на тёмной улице, ранили даже! Да! Так пусть дома лежит! А с пистолетом его посадят!..
– Да пусть лучше живой в тюрьме сидит, чем…
К этому моменту Николай уже здорово сбесился: к тому, что кто-то так обсуждает его, не обращая при этом ровно никакого внимания на него самого, стоящего рядом, он не привык.
– Посадят мальчика в тюрьму, и что ты скажешь? Да ты посмотри на него! Голос Натальи Евгеньевны был уже упрашивающим, – она то ли
исчерпала запал, то ли решила, что это подействует лучше.
Дед Лёша посмотрел. Ответивший ему взгляд Николая был спокойным, хотя внутренне он кипел.
– А что Вы меня не спросили, Наталья Евгеньевна? – поинтересовался он. – Может хоть я что-то могу полезное сказать?
– Да что ты? Он, я понимаю, как в отставку вышел, так не может без этого. На стрельбище ездит, с нашими охламонами пуляет. Витеньке воздушку подарил на Новый Год, – хорошо, что не пистолет! Пенсионер! Не навоевался в жизни, что на приключения тянет? В домино бы лучше играл. Солдату дачи…
Последнюю фразу она произнесла с неожиданной злобой, и это прозвучало до того странно, что до Николая даже не сразу дошёл смысл каламбура.
– Ну а ты что? – она развернулась обратно к нему, с искренней материнской жалостью в глазах. – Зачем тебе нужна эта дрянь? Забыл, сколько тебе лет?..
– Младший сержант Опарина!
Голос высохшего седого старика вдруг лязгнул такой сталью, что чашки на столе подпрыгнули на месте и даже, кажется, попытались построиться в одну шеренгу.
– Сколько Вам было лет, когда Вы запихнули свой бюст в гимнастёрку?
– Алёша! – Наталья Евгеньевна ахнула, но дед не обратил внимания на её восклицание ни на секунду, а выражение на его лице стало таким, что Николай впервые в жизни осознал, за какую-то мелькнувшую в воздухе секунду: давно и хорошо знакомая ему информация о том, что «дед Лёша» много воевавший офицер – не просто слова. Капитан 1-го ранга с таким лицом и голосом – это очень много.
– И медаль где Вам дали? Которая первая ещё?
Слово «вам» наконец-то начало резать слух, но осознать это потрясённый произошедшей в деде переменой Николай не успел – полная, краснощёкая старушка кинула пустой поднос на пол и затряслась, запрокидывая лицо.
– Отвечать!
Николай успел подскочить к согнувшейся Наталье Евгеньевне и посадить её на диван, старик продолжал при этом стоять на месте, унерев руки в бёдра, и только повернувшись, чтобы видеть происходящее.
– Ну?
– Лёша, не надо!
Вконец обалдевший Николай поднял голову и посмотрел на старого друга деда с ужасом, не отпуская плечи его жены, слёзы которой, наконец, прорвались вместе с криком.
Итак.
То, что она, как и многие девушки её поколения, ушла из школы воевать, он знал давно. Присяга в 17 лет, трёхмесячные курсы, и после них – погоны рядовой. Сапёрная рота, и не на передовой, слава Богу, а почти в тылу. Почти, – потому что в том же Ленинграде. Неразорвавшиеся бомбы, риск нарваться на взрыватель замедленного действия, сменная работа в снаряжательных мастерских, когда глаза слезятся от напряжения, а пальцы к концу смены сводит крюком от непрерывных микроскопических движений -сборка и снаряжение боеприпасов. Дни, когда удаётся провести час или два занимаясь маркировкой ящиков вырезанным из сапожной резины штемпелем – как праздник. И раз в несколько суток – наряды. В том числе и караулы, которые затянутая в светло-зелёную форму восемнадцатилетняя уже девушка ненавидела больше всего после собственно немцев. Караулов она просто боялась.
Наверное каждый выросший до конца 80-х ребёнок читал «Тарантула» и «Зелёные цепочки». В Ленинграде уж точно каждый. Там было много ерунды, но главное в этих книгах было верно – ночные бомбардировки в те годы никогда не могли быть особо эффективными без наведения с земли. Сейчас считается, что все без исключения арестованные и расстрелянные СМЕРШем и его предшественниками в прифронтовой полосе, на коммуникациях, в удалённых от фронта городах люди – жертвы кровожадности НКВД. Все его сотрудники, дескать, просто не могли спокойно спать, если не расстреляют на ночь первого попавшегося человека, объявленного ими немецким шпионом. А лучше десять.
Ночью из города взлетали ракеты. Зелёные, белые, безжалостно-злые, они нависали над Ленинградом как искры, сияюще-яркие над тенью затемнения. Высоко в небе ходили косые столбы прожекторов, в перекрестьях которых встрескивало и мигало разрывами. Небо гудело моторами. В ленинградской зоне ПВО почти не было ночных истребителей, но зениток хватало, и добравшиеся до северных городских окраин тяжело нагруженные двухмоторные «Хейнкели» и «Юнкерсы» встречал их яростный, ритмичный лай. Ни разу за всю войну Наталья не видела, как сбивают немецкий самолёт. Сбитые – видала, даже несколько раз, – в парке, который потом назвали в честь Победы, тогда была целая выставка. Но чтобы сбитый на её глазах…
– Ну! Ну! Ну! – шептала она себе под нос, задрав голову к небу, и придерживая свободной рукой каску, чтобы не лезла на глаза. Время от времени по крышам звонко звякали осколки рвущихся высоко над аэростатными полями зенитных снарядов, и без каски в карауле в такую ночь стоять никто не стал бы, даже если бы это разрешалось.
– Ну!
Без толку. Крестик самолёта выскальзывал из пересечения прожекторных лучей, которые сразу начинали метаться, и только ещё целую вечность, одну или две минуты в месте, которое сетчатка помнила, как сияющую букву «X», продолжало рваться и мельтешить блеклыми вспышками.