Шрифт:
Длинная пирога note 1 , вырезанная из ствола железного дерева, отчаливает от левого берега Марони, разворачивается, и Генипа — так зовут моего проводника-индейца — направляет ее, энергично работая веслом, в протоку шириною метра два.
Я устроился на своем походном сундучке и едва успеваю нагибать голову, чтобы уберечься от ударов темно-пурпурных note 2 ветвей, низко свисающих над водой.
Целая туча встревоженных нашим появлением небольших разноцветных попугаев с громким щебетанием поднимается в небо.
Note1
Пирога — лодка, выдолбленная из ствола дерева.
Note2
Пурпурный — темно-красный.
Пирога плавно скользит по безымянному ручейку, впадающему в одну из самых больших рек Французской Гвианы.
Здешний животный и растительный мир своим богатством и разнообразием может свести с ума любого натуралиста, а яркостью красок повергнуть в отчаяние любого живописца.
Тут есть все: лианы, ананасы и даже орхидеи note 5 , распутная красота которых только расцветает от жгучих укусов солнца и липких объятий влажного, нездорового воздуха. Вьющиеся растения карабкаются вверх по стволам деревьев и уютно устраиваются под мышками веток, лианы причудливо сплетаются друг с другом. Повсюду распускаются изумительные цветы.
Note5
Орхидеи — растения из семейства орхидных (более 20 тыс. видов), в тропиках укореняются на коре деревьев, обладают причудливыми по форме и окраске душистыми цветами.
Я не в силах придумать имя этому празднику жизни, но как хочется в восторге и в восхищении воспеть его!
Однако мой спутник со светло-кофейной кожей, курносым, лишенным растительности лицом и пристальным холодным взглядом раскосых глаз совершенно равнодушен к окружающему великолепию. Более того, восторги цивилизованного европейца по поводу каких-то цветов и трав кажутся ему странными, подозрительными и даже достойными сожаления.
Самого индейца мне рекомендовали знакомые голландские рудокопы, хвалившие его честность и исполнительность.
Каков будет наш сегодняшний маршрут, я еще не знаю. Заставить Генипу пуститься в объяснения — затея бессмысленная. За целый день он порой не произносит и десятка слов. И только вечером, после нескольких изрядных глотков тростниковой водки, милостиво удостаивает меня нескольких фраз на креольском наречии note 8 . Но сия благосклонность еще не свидетельство нашей дружбы. Ума не приложу, как добиться расположения этого замкнутого и невозмутимого индейца.
Note8
Креольское наречие. — Так называют всякий язык, сложившийся на основе сильно упрощенной системы одного из европейских языков и включающий многие слова местных говоров. Служит для повседневного общения в разноязычной среде.
Зато — замечу не без гордости — ко мне очень привязалась его собака — обладающее отличным нюхом странное маленькое создание с остренькой мордочкой и торчащими ушами, ловкое и хитрое как обезьяна.
Пирога движется по все сужающейся протоке, которая в конце концов превращается в настоящую крокодилью тропу.
Мы в тени. Но что за адская жара — как в бане или в разогретой теплице! О, этот ужас экваториальных болот — зловоние, духота, чудовищная влажность.
Цветы и листья, стволы и ветви словно истекают отвратительным потом. Не в силах бороться с этим кошмаром, я засыпаю.
Прошло три или четыре часа.
Вздрагиваю и просыпаюсь от характерного грудного оклика индейца:
— Посмотри!
Вокруг сказочный пейзаж. Пирога выплыла на простор огромного озера. Солнце в полной силе. Под его ослепительными лучами вода будто покрыта молочной дымкой; видно все озеро — от колышущихся зарослей кустарника у берегов до самого горизонта.
Все оно как бы в роскошном, пышном обрамлении из гладких и блестящих зеленых листьев и пурпурных цветов, над которыми этажами возвышаются гигантские деревья в гирляндах разноцветных лиан — они придают пейзажу удивительную законченность.
Да, картина поистине захватывает воображение!
Внезапно ее тихое очарование нарушила стая диких уток. Их всполошило наше появление — с невообразимым шумом, хлопая крыльями, они взмывают ввысь из ближайших кустов.
На ум приходит мысль об ужине, и я тянусь к ружью: какими сочными будут эти достойнейшие перепончатые, приготовленные на костре.
Но индеец властным движением останавливает меня и показывает пальцем на запад. Вижу нечто вроде низкого берега какого-то острова, над которым трепещет белоснежное облако.
Облако поднимается, вновь опускается, приближается к нам, возвращается обратно, то удлиняется, то расширяется, рассеивается и вновь возникает над странным островом без единого дерева.
До нас доносится неясный гул, перекрывающий резкие крики.
Зная, что задавать вопросы бесполезно, делаю Генипе знак плыть вперед, к острову и облаку над ним.
Индеец, напрягая мускулы могучей спины, принимается грести. Мы почти у цели, а непонятный рокот все громче. Завеса тайны приоткрывается.
Остров оказался песчаной косой, поросшей высоким тростником, или озерным камышом, гладкие, крепкие, твердые стебли которого выступают над водной гладью метра на три. Камыши растут примерно в тридцати сантиметрах друг от друга, на их красивых медно-зеленых стеблях нет ни листьев, ни соцветий.
Длина отмели на глаз — около километра, ширина — метров четыреста.
Облако же предстало перед нами огромной стаей белых цапель. Раньше я никогда не видел такого количества птиц — сотни тысяч белоснежных созданий. Шум их крыльев и создавал тот далекий рокот, то «урчание болот», которое служит постоянным фоном для разнообразных криков других обитателей тропической фауны.
Но к чему все это оживление, все эти крики? Зачем птицы кружатся над бесплодными зарослями водных растений?
Приближаемся к отмели очень осторожно, огромные голенастые видят нас и еще больше волнуются.
Смотрю в морской бинокль — и тайна разгадана! То, что я увидел, поразительно: на стеблях тростника раскачиваются птичьи гнезда. Каким сверхъестественным искусством должны обладать цапли, чей рост вместе с длиной лап составляет около метра, чтобы добиться равновесия и закрепить гнездо на стеблях без единого листочка, лишенных малейших узелков или шероховатостей!