Чтение онлайн

— В собор. В монастырь. В приход. На неугасимую. Нищим. В острог, на калачи.

Он пристально посмотрел на брата.

— Только покроет ли это пр'oтори? Думаешь, покроет?

— Бог от усердия приемлет, — вздохнул Аникита.

— Молчи! От страха. Умереть боюсь.

— Вы еще поживете, братец.

— Молчи! Скоро умру. Мне Никола мечом грозил. И его я видел, как на струге плыл.

Аникита и спросить не посмел, кого, но Семен Егорыч сам сказал:

— Его. Мохнан'yл за сердце. Я думал: умру на струге. Сердце мне лапой он остановил. Песий дух я на воде слышал. Да отдышался. Умирать домой приехал.

Семен Егорыч повернулся к стенке и долго лежал молча, затем вскинул глаза на брата:

— Зови попа. Не наших. Из монастыря. Сисоя. Хочу попробовать, в пр'oторях отчитаться. А что скоро умру — это верно.

Долго отчитывался Семен Егорыч пред привезенным из подгородного монастыря отцом Сисоем, но, должно быть, не удался ему отчет. Отец Сисой уехал обратно в монастырь, никому ни слова не сказав про отчет Семена Егорыча, а Малолетнов не умер — только еще худее, серее, мрачней лежал на постели. Вдруг случилась с ним перемена: доселе не хотел он принять никакого врачебного пособия и твердо объявил брату, что не лечиться, а умирать приехал в Темьян; теперь же он вдруг потребовал темьянских лекарей. Двое были выписаны из Москвы, и ни один никаким леченьем не свел Семена Егорыча со страшного порога между жизнью и смертью, на котором он мучился уже несколько месяцев. Прогнали врачей. Призывали знахарей, ведуний, наговорщиц — никто не свел с порога Семена Егорыча ни травами, ни лягушиной косточкой, ни человечьим ключом. Прогнали и знахарей.

Тогда-то понял Семен Егорыч, что жизнь у себя его не держит и смерти отдает, а смерть к себе не принимает и к жизни толкает. Понял он, что попы хотели столкнуть его с этого порога к смерти, — и не могли, а лекари и знахари — к жизни, и тоже не в силах были, — и стало ему страшно. Завыл он от боли, и выл днями и ночами, как волк недотравленный, скулил, как пес недобитый, и вой его на улицу рвался и страшил честной дом Малолетновых.

Соборный протопоп приходил к Аниките и внушал:

— Уйми брата. Срамно слышать. В церкви служба Божья идет, а он, как некий, ущемленный праведником, воет.

Аникита отвечал:

— Нам тяжелей всех. Страждет.

А протопоп:

— Если страждет, надо Бога молить. Надо над ним творить заклинания страшные по Петр-Могилину требнику.

Творил протопоп и заклинания, сам трясся, перечисляя смрадные имена духов нечистых, а Семен Егорыч по-прежнему выл и рыкал.

Так смутно, мерзко и срамно стало Аниките от братнего рыка, что помышлял уж он в себе: «Прекратить бы рык. От угара бывает смерть легкая и простая». Одно смущало Аникиту: а вдруг и угар не сведет Семена Егорыча с порога?

Тогда случилось самое простое дело.

Пришел во двор к Малолетновым пасечник, древний дед, прежний пестун Семена Егорыча, принес, как всегда приносил, янтарного меду к первому Спасу, на разговенье, вошел к Семену Егорычу, посмотрел на него, послушал его рык, ничего ему не сказал, а Аниките молвил н'aстрого и н'aпросто:

— Держит бес порожный его душу на порожном томлении.

Рассердился на деда Аникита Егорыч:

— Знаем, что держит. А чем его вызволить?

— А ты не сердись, — дед отвечал. — Дело это простое. Ему и рык и вой дан, а голос у него отнят. Нужно ему голос вернуть.

Совсем осердился Аникита Егорыч и кукиш показал деду.

— Поди-ка, верни! Попы вертали, лекари вертали, чертогоны вертали — никто не вернул.

— И не вернут, — дед отвечал. — Его голос вертали. А его вернуть нельзя. Нужно новый голос ему дать, чтоб людям в сладость был, Богу в приятную похвалу, а бесу в мерзость.

Тут от злости Аникита Егорыч даже слова вымолвить не мог. А дед учил его спокойно:

— Вели отлить колокол на Семеново иждивенье. Зазвонит колокол — люди с Господом услышат Семенов голос приятный и новый. Тут и душа его, с голосом вместе, решится. Да не скупись на колокол: сребра и злата не жалей.

Больше ничего не сказал старик и ушел на пчельник.

Аникита слушал-слушал братний рык и сказал ему со злобою:

— Колокол, говорят, надо отлить. Тогда легче тебе будет. Рыкать перестанешь. Изм'aил ты нас всех своей л'aей.

Семен Егорыч махнул только рукой, но к вечеру отрезал брату:

— Отлей.

И швырнул червонцы из-под подушки.

Не поскупились на колокол: отливали в Москве и в яму побросали немало серебра, а потом, по приказу Семена Егорыча, швырнул Пантелей, доверенный приказчик, и золота три горсти в огненную плавь.

С тоской, с воем, с рыком отчаянным ждал колокола Семен Егорыч. К тому времени уж оставила его вовсе речь человеческая. Долго везли колокол на подводах, привезли в Темьян и принялись всем народом поднимать на соборную колокольню. С площади слали гонца за гонцом к Семену Егорычу:

— Привезли! — Народ собирается! — Веревки крепят! — Укрепили! — Колокол возстал! — Тянут! — Идет колокол на воздусях! — Втянули! — Крепят на колокольне! — Укрепили!

С каждым гонцом тише и тише становился ярый рык и вой Семена Егорыча, а уж дальше и не нужно было гонцов: колокол сам послал о себе весть. Семен Егорыч услышал его серебряный с золотом звон, голос благоприятный Богу и людям сладостный, — и, как услышал, поднял руку перекреститься, не донес до лба — и преставился.

А колокол гудел и гудел серебром и златом, радуя сердца людские. Так заговорил Семен Егорыч новым языком. Сам созвал он знаемых и незнаемых на свое погребение.

С тех пор не умолкал в Темьяне благоприятный голос Семена Егорыча.

Брату его, Аниките Егорычу, не привелось обрести себе такой же голос.

После смерти брата, он вдвое разбогател его «барышами», еще крупнее повел торговые дела. Никакие протори не отягчали его, как отягчали брата перед смертью.

Но разом рушилась вся его крепость. Открылось — не в Темьяне, а на Низу где-то — великое разбойное дело и, переходя из суда в суд, росло — и доросло до Темьяна. Как ни крепок был Аникита Егорыч, как ни щедро пытался он покрыть золотыми барышами свои и братние понизовые пр'oтори, как ни покрывали судейские доброхоты целыми кипами крючкотворной бумаги эти малолетновские пр'oтори, — все было напрасно. Вскрылась двубратняя малолетновская удача: не Никола их покрывал и не черный камень им ворожил — покрывало их от воров и грабежей то, что сами они были воры и грабители, потайно разбойничавшие над разбойниками. Пришлось Аниките Егорычу идти на соборную площадь, на казнь — быть биту плетьми, клеймену и снаряжену в вечные рудники в Сибирь. Плакал на плахе Аникита Егорыч и клялся пред народом:

— Разбойник я и грабитель! Прости, народ православный!

Но хмуро молчал народ на площади.

В тот час ударили к обедне в соборе и заговорил колоколом Семен Егорыч. Горько ухмыльнулся про себя Аникита Егорыч:

— Ловок ты, брат Семен! Ишь, разливаешься серебряным голосом, и люб народу твой голос по-прежнему. А я слезно каюсь да всем ненавистен мой голос. Разбойничали же мы вместе, и ты был н'aбольший. Ты навек будешь с голосом: в храм Божий будешь людей звать, а я сгину без голоса на каторге.