Колодец
Шрифт:
Эйдис наклонился к Рудольфу?
— Апинит.
— Что ты говоришь?
— Апинит, агроном.
— А-а…
— Тсс! — замахала на них руками Мария.
— Чего ты шипишь как змея?
— Дай ты послушать!
Баритон сменило сопрано, и Эйдис опять наклонился к уху Рудольфа:
— Она.
— Корреспондентка?
— Она самая, с которой я, сталбыть, кофий…
В этот момент назвали фамилию Эйдиса:
«…а также Эдуард Путрам, из старой гвардии «Заречного», стоявший у колыбели колхоза. А вот как раз и он!»
Эйдис насторожился, жадно ловя каждое слово, будто из репродуктора шел не его собственный, только сдавленный, искаженный микрофоном и громкостью голос:
«Нету у нас, конечно, таких пашен, как в Земгале, — холмы все… а поля словно кротами изрыты… но землица — особо плакаться нечего… Если не очень сухое лето, все так и прет из земли…»
— Ей-богу, Эйдис! — заволновалась Мария.
«…и люди теперь едят досыта, дома понастроили… как дворцы, только и знай ездят на моциклетах…»
— Ей-богу, правда он, старый шут! — все еще не смея верить, повторила Мария.
«Спасибо, товарищ Путрам, за беседу, — надрывалось радио, — мы видим — вы торопитесь по делам на ферму молодняка. Желаем успеха! А теперь давайте отправимся на ферму «Гришли» к доярке Хильде Гринталь. Навстречу нам как раз выходит товарищ Гринталь, мы задаем ей вопрос…»
— И это все? — заметил Эйдис, ни к кому не обращаясь, его рука машинально потянулась в карман за куревом.
— Что? — переспросила Мария. — Ничего не слышу!
— Я-то думал, что наговорил им с три короба, — махнул он костлявой лапой. — Приверни тише эту балаболку. Того и гляди уши лопнут.
«Вы слушали радиорепортаж из колхоза «Заречное». Передачу подготовила…»
Мария повернула регулятор, и шум стих.
— Складно получилось, — высказала она свое мнение, — рассудительно так, не похоже на Эйдиса. А у меня уж сердце в пятки…
— Все-то оно у тебя трясется как овечий хвост!
— …ну как при народе что-нибудь отчебучит! Ведь потом от сраму глаза прятать будешь.
Эйдис достал папиросу, чиркнул спичкой, закурил.
— Чего ты нахохлился, старый шут? Чем ты еще недоволен?
— Я думаю.
Мария пожала плечами.
— Вы на него посмотрите, он думает!
Эйдис молча выпустил облачко сизого дыма, откашлялся и сказал:
— А все ж хитрая у барышни эта машина. Все равно как… дуршлак. Жижа, сталбыть, вытекает, остается одна гуща. — Эйдис выпустил еще облачко дыма. — Техника, брат…
— Техника, — согласился Рудольф, отказавшись от мысли объяснить принцип действия магнитофона.
Эйдис серьезно кивнул.
— Оно хорошо посидеть так, без дела, да надо вставать, идти в хлев, — проговорила Мария и нехотя поднялась, ушла на минуту и появилась в рабочей одежде, без зубного протеза, и говорила уже как обычно, пришепетывая: — Что у тебя там в зеленом пузырьке-то? Питье какое или мазать чего?
— В каком пузырьке?
— Который в твоей сумке.
Ну ясное дело, за какую-нибудь минуту Мария успела не только переодеться и вынуть вставные зубы, но и проверить содержимое его сумки.
— Это шампунь, Мария.
— А что им… шампионом делают?
— Голову моют.
— Выходит, это мыло?
— Вроде того.
— И я заметила, на язык возьмешь — мылом отдает, — обрадовалась Мария. — А голова от него как?..
— Вот попробуете и увидите.
— Так шампион этот — мне?
— Вам, Мария. И конфеты тоже, которые вы, наверно, видели.
— А как же, видала, видала, — бодро отозвалась Мария и прибавила: — Ох и балуешь ты меня, Рудольф. — И, потянувшись к нему, неожиданно громко чмокнула его в щеку старчески мягкими губами. — Спасибо тебе, уж какое спасибо!
— Пустяки это, ничего не стоят, — смущенно сказал Рудольф.
— Как не стоят! На этом, как его… на мыле писано — семьдесят пять копеек. И конфеты — шоколадные, небось по три рубля кило, а то и больше…
— Мерзавчика бы сегодня тоже не мешало, — заметил Эйдис.
— Ну да, ну да, ему бы только заложить. Выкинь из головы! Давайте лучше есть бонбонки! — сказала Мария и пошла за конфетами.
— На донышке-то хоть осталось с прошлого раза? — гнул свое Эйдис и украдкой мигнул Рудольфу.
Мария вернулась с кульком конфет.
— Тебя, мать, корова в хлев вызывает, — напомнил Эйдис.
— И чушки некормлены, — спокойно согласилась Мария и протянула кулек Рудольфу: — Бери! Отец, он сладкого не ест.
— Такую дрянь в жизни не брал в рот и на старости лет не возьму, — отрезал Эйдис и сплюнул.
— Дрянь! — возмутилась Мария, шелестя оберткой и со вкусом разжевывая конфету.
— Хоть убей, душа сладкого не примает. Как съем, понимаешь, прямо в жар кидает…
— Блажь, и больше ничего, — заключила Мария и сунула руку в кулек за новой конфетой. — Почему я ем — и никакого жару, а?
— Ну, у тебя, хе-хе, много чего по-другому…
— У-у, бесстыжие твои глаза!
— Это сенсибилизация, — сказал Рудольф. — Повышенная чувствительность к…
— Наговори еще ты ему, — заругалась Мария, — тогда он совсем из меня душу вытянет.
— Смилуйся, мать, когда я из тебя душу тянул? — взмолился Эйдис.
— А думаешь — нет? Морковку из супа вылавливает, кисель есть он не будет, хоть я тут лопни, хоть тресни…
— Да кто тебя заставляет варить? Не вари!
— …свеклы — не надо, булки — не надо… Оттого ты и тощий такой, на люди вывести стыдно.
— Да что я тебе — баран, что ли, чтобы меня выводить!
Мария заглянула в кулек, как бы в нерешительности — взять еще одну конфету или пока подождать. Она уже сладко пахла шоколадом.