Чтение онлайн

– Что вы делаете?

– Сеньор Ферранте тоже ищет остановить эту непредвиденную войну. Он вступил в переговоры со мной, как заменяющим канцлера бедному Асканио. Малыш сейчас спит в моей келье.

– Перемирие с сеньором Ферранте? – в ужасе спросила Фьяметта.

– Я обязан взвесить его предложение. Мы здесь в нелегком положении. Гвардейцы герцога ни в чем не уступали лозимонцам, пока ими командовал герцог Сандрино, но теперь они рассеяны, растеряны, лишились своих офицеров.

– Но не могли бы вы послать за помощью… куда-нибудь?

Губы Монреале уныло сжались.

– В том-то и дело. Много лет герцог Сандрино умело балансировал между Миланом и Венецией. Призвать кого-то из них в герцогство, оставшееся на произвол судьбы, и – ам! – Монтефолья будет проглочена в один миг. Призови второго изгнать первого – и Монтефолья превратится в поле сражения.

– Неужели сеньор Ферранте решится напасть на монастырь? – сказал Тейр с возмущением. – Как может такое дело сойти ему с рук?

– Легко. – Монреале пожал плечами. – Сколько раз уже насильники сравнивали монастыри с землей! И если он победит, кто сможет его покарать? Если он утвердит свою власть в Монтефолье вдобавок к Лозимо, справиться с ним будет трудно. Конечно, Венеции или Милану это вполне по силам, но они оставят тогда Монтефолью себе – так какая выгода от этого маленькому сеньору Асканио?

– Ну а папские войска? – спросила Фьяметта, цепляясь за соломинку.

– Слишком до них далеко. Даже если бы гонфалоньер отправил их при нынешнем тревожном положении в Романье.

– Но ведь герцогиня Летиция внучка папы!

– Но не того! – вздохнул аббат. – Быть может, и следующих выборах звезда ее семьи вновь взойдет, при ныне здравствующем его святейшестве. В курси практические доводы восторжествуют над правом и справедливостью. С какой стати посылать им войска, чтобы вернуть герцогство слабой женщине и ребенку? Ведь если они ничего не предпримут, оно достанется сильному опытному мужчине и к тому же испытанному гвельфу.

– Вы тоже так решаете? – с негодованием спросила Фьяметта. – Практические доводы, а не право и справедливость?

– Такова политика, дитя. Не знаю, смогу ли я спасти герцогство для Асканио, но, думается, его жизнь я спасу. Ферранте предлагает отправить Асканио с матерью и сестрой в Савойю, в изгнание, с выплатой им содержания в обмен на мир. И это не самое плохое предложение. При подобных обстоятельствах его можно даже назвать почти великодушным. – Монреале выглядел как человек, который вынужден есть лимон и делать вид, будто он сладкий.

– Нет! Тогда ведь Ферранте получит все! – возмущенно вскричала Фьяметта.

Аббат Монреале нахмурился на ее вспышку:

– Так мне надо сражаться до последнего… монаха? Сожалею, Фьяметта, но среди монастырской братии мало кто годится для такой схватки. Я без колебаний воззвал бы к меньшому из них приять мученический венец во имя веры, но принести их в жертву гневу не значит послужить святому делу. Я не уступаю Ферранте ничего, чего бы он не мог – и с большой охотой! – забрать сам!

– Но сеньор Ферранте убил герцога!

– Нельзя требовать от обычного человека, чтобы он не оборонялся. Когда герцог Сандрино бросился на него, Ферранте должен был защищаться.

– Отче, я видела, как все произошло! Герцог Сандрино нападал только словами, хотя и злыми. Сеньор Ферранте выхватил кинжал первым и тут же его заколол.

Аббат Монреале насторожился:

– Мне рассказывали иное.

– Посланник Ферранте? Со мной была мадонна Пия. Мы обе это видели. Спросите ее, если не верите мне.

– Ее здесь нет. Насколько мне известно, и она и кастелян были схвачены вместе с герцогиней и мадонной Джулией. – Монреале потер шею, словно она заныла, подошел к узкому окну и уставился во мрак. – Я не верю тебе, дитя. Но это мало что меняет. Войско Лозимо уже выступило, и когда оно прибудет, противиться Ферранте – значит просто сделать хуже неизбежный исход. Я видывал осады и знаю, до чего они доводят людей.

– Но сеньор Ферранте пользуется черной магией! Разве вы не видели на пиру мертвого младенца?

– Не видел… что?! – Монреале вздрогнул, словно ужаленный осой.

– Младенца в ларце, в подставке под ногами Ферранте, которую Ури столкнул с помоста перед тем, как его пронзили мечом. – Она попыталась припомнить точно эту минуту всеобщего замешательства. Монреале был по ту сторону перевернувшегося стола, защищая Асканио, размахивая посохом в сумятице нападавших и спешивших на помощь, и пятился, пятился в глубину помоста.

– Подставку я видел, но не видел, как она открылась.

– А я видела. Она опрокинулась почти мне на ноги. Мою юбку защемило столом. Подставка была полна кусками соли, а среди них – этот жуткий ссохнувшийся трупик. Батюшка сказал, что дух девочки был в порабощении в безобразном серебряном кольце Ферранте с детской головкой – на его правой руке. Неужели вы ничего не почувствовали? Ферранте с помощью кольца ослепил человека и хотел сделать то же с батюшкой, но батюшка, сделал что-то… и кольцо обожгло самого Ферранте. Батюшка сказал, что он освободил дух младенца, но как, я не знаю.

Аббат Монреале в волнении обернулся к своему секретарю:

– Брат Амброз, ты видел?

– Я был сбоку от вас, святой отец Лозимонец прицелился снести вам голову мечом, и я отбивался от него стулом. Я очень сожалею.

– Не извиняйся! – Монреале расхаживал взад и вперед. – Кольцо… Кольцо! Ну конечно! Будь я про… то есть Господи меня помилуй! Так вот что в нем было.

– Так вы почувствовали что-то? – с облегчением сказала Фьяметта.

– Да, но мне следовало почувствовать больше! Что мог сделать Ферранте, чтобы спрятать… – Он повернулся к своему массивному книжному шкафу, словно притягиваемый магнитом, но покачал головой. – Попозже. Как жаль, что здесь нет твоего отца, Фьяметта.

– А что вы увидели в этом кольце, отче?

– Оно словно бы заключало простое заклятие против вшей и блох, которое мог бы носить кто угодно в амулете или ладанке у себя в кармане. Я еще подумал, какое странное щегольство – заключать такой пустяк в серебро. Да, что-то было не так, но я подумал, что причина в плохой отливке. Однако если заклятие против вшей и блох маскировало другое – для отвлечения внимания… а уж за ним… – Он с шипением выпустил воздух сквозь сжатые зубы, и лицо у него посерело. – А что почувствовала ты, дитя?