Кола
Шрифт:
– Не боись, бабоньки! Железное если что надо – приходите, откуем в кузне!
– Не дури, Афанасий, иди, – просили его караульные.
– Да иду же, иду. – Похохатывая, он шел вразвалочку. Мигнул Никите, тряхнул головой. – Нич-чего, братаня! Поживем еще! Хо-хо-хо!
Смольков уходил на крыльцо. Взгляд на Афанасия кинул с завистью, склонил голову и прошел. А Афанасий хотел подойти к Андрею.
– Завтра в кузне стучать будем.
– Не велено, Афанасий, уймись!
– Ну чего ты, чего ты руками лапаешь?
– Брось дурить, Афанасий. Тверезый же!
– Грехи отпущены! Чист я! Так чего еще? – Афанасий дурашливо раздвигал поморов, хотел подойти к Андрею. – Заказ большой у нас. Работа для крепостных ворот. Честь! Тебя ждем. Завтра же мы с тобою... – И дернул рукой – Да отстань, а то пхну разок! – В голосе ужо было раздражение.
Никита сурово окликнул его:
– Афанасий!
– А чего они?!
– Отвернись, Андрей, от греха, – сказал дядя Максим. – Ишь, характер у него, – и повернул за плечо Андрея, стал сам сзади.
Кому не хватило места в избе, стояли под окнами, на крыльце, спрашивали у тех, кто пялился в окна с завалины или был ближе к сенцам. Доносились слова:
— Двумя руками чашу взял...
– Отчего двумя? Эй, отчего двумя?
– Почем я знаю! Не слышно.
– Эй, на крыльце, отчего он двумя руками?
– Падучая у него.
– Чего?
– Падучая, говорит. С малых лет. Не эдакое, сказывает, случается.
– Червь внутри у него. Оттого, говорит, худосочен.
— Падучая! Эка невидаль! Ты клятву суду подай! – Не суду – богу! Старики тут свидетели.
– Истинные слова, богу.
– Божий суд не обманешь.
Конвойный Максим подтолкнул Андрея:
– Слышь, Андрейка, как говорят?
– Ага.
– Господи, хоть бы на чистую воду вывели.
Л с крыльца доносилось:
– Приняли! Приняли старики клятву.
– Почему приняли? Двумя же руками взял.
— А вот приняли, да и все тут.
– Приняли клятву.
У Смолькова было уже другое лицо, ожившее. Он шел и кланялся всем улыбчиво, а лицо теперь подымал выше.
— Спасибо, добрые люди, спасибо. – И голос повысил, стараясь, чтобы услышали Андрей и Афанасий. – Как не поверить мне? Старики мою клятву сразу приняли. Какой я им вор? Отродясь не бирал чужого.
Афанасий, набычась, скосил ему вслед глаза, цыкнул слюной сквозь зубы и отвернулся.
— Андрей! У нас в Коле так говорят: где бы лодья ни рыскала, а у якоря будет. – И громко захохотал. Он опять хотел подойти поближе, но его не пускали.
На крыльце судачили: – Никто не повинен из этих.
— Зря людей мучили.
— Ну да! А чашу двумя руками? Это как?
— Двумя, одной ли, а клятву все приняли.
– Что же теперь суд скажет?
— Там Афимий у них, надоумит.
На крыльце вдруг понизились голоса, приутихли смех и говор. Переговаривались там шепотом. На Андрея, Смолькова и Афанасия оглядываться с испугом стали. Внутри защемило тревожным предчувствием: снова вернут в судейскую камеру? Сошлют из Колы? На каторгу? А кузница?
– Дядя Максим, что же будет? Если вора нет, то тогда меня...
– Терпи, мил человек, терпи.
– Максим! – позвали с крыльца. – Веди первого!
Дядя Максим суетливо трубку совал в карман, ружье брал в руку, а сам успевал напутствовать:
– Ты, Андрейка, терпи. Там что-то всерьез придумали. Терпи, милый. И клони голову попочтительнее к суду. Власть у них.
На крыльце и в сенях ни шуток прежних, ни смеха. Молча все расступились. А в избе стало еще теснее. Андрей протискивался к столу, увидел: на белой скатерти черной угрозой легло ружье. Против дула опустело у стены место. Судьи за столом построжали. Что еще за напасти?
Андрей покрестился на образа, поклонился, как дядя Максим учил, суду и еще раз – людям.
– Ружье заговорено колдуном и заряжено принародно, – сказал Герасимов. – При нарушении клятвы может выстрелить пулей. Суд спрашивает твое желание: будешь ли теперь клясться?
Андрей успел оглядеть ружье. На полке порох. Курок взведен, и на месте кремень.
– Буду.
Герасимов показал рукой:
– Станешь тут на колени и перед ликом божьим дашь клятву в неведеньи кражи и поцелуешь в дуло заговоренное ружье. Помни, оно может выстрелить.
– Исполню, – твердо сказал Андрей.
И все же Герасимов чуть помедлил, прежде чем произнес:
– Клянись, и мы снимем с тебя позор.
Андрей стал на колени, где было велено. Судьи, люди, иконы видны отсюда. Черным пустым зрачком в лицо прямо смотрело дуло. Пробежал по ружью глазами. Где-то в нем далеко лежала, затаясь, пуля. И, словно заговаривая ее, Андрей посмотрел от пугающей черноты зрачка выше судей, к иконам.
– Пусть с места мне не сойти, – сказал тихо, – и не взвидеть белого света. Пресвятая мать-богородица пусть меня покарает. Пусть ружье в меня выстрелит, если я повинен в краже. Аминь! – Андрей покрестился, подался вперед и, сдерживая навалившийся страх, приложился губами к пугающей пустоте дула. Отпрянул, как от зрачка нежити, и встал с колен, чувствуя, как пересохло в горле. – Видели судьи мою страшную клятву? – спросил чужим голосом.
Закивал головою старый лопарь-колдун, закивали согласно судьи.
Герасимов встал за столом.
– Видели.
— Так снимите с меня позор.
Герасимов с судьями переглянулся, с лопарем и склонил голову.
– Просим у тебя прощения за сделанное тебе оскорбление. Суд общества не считает тебя виновным. – Герасимов помолчал, глядя прямо в глаза Андрея, и продолжал: – Покуда тебя отведут обратно. Теперь ненадолго уж. Иди.
У судей лица, похоже, добрее стали. И отпустило что-то внутри. Скрывая влажность в глазах, Андрей поклонился суду, доставая рукою пол, повернулся и пошел к выходу.