Когда я был вожатым
Шрифт:
Неожиданное появление приемыша не удивило дядю Мишу.
— Это хорошо, — сказал он мне, — это даже очень хорошо— забота о младших воспитывает добрые чувства в старших.
— А как же дальше? Лето мы всем отрядом, конечно, продержим малыша, а потом?
— А ты заранее не волнуйся, как быть потом, там видно будет!
Не барабан и не горн, а только пригревшее солнце выманило наших подопечных из шалашей.
Продрали глаза. Многие не сразу сообразили: «Где я?», «Что это?». Ах, это мы в лагере! А это наш вожатый раздувает самовар. А вон и дядя Миша. Все вспомнили.
— Ну, как рыба? Много попалось?
— А я еще не смотрел. Вас ждал. Пойдемте вместе.
Никогда еще ни одну вершу не вынимал рыбак из реки при стольких свидетелях. А вдруг пустая? Нагнулся я, нащупал под водой прутья, приложил ладонь, что-то стучит там, толкает. Развязал лычки, освободил от корней да как подниму над рекой. Тру-ту-ту! От брызг радуги.
Живое серебро забилось, заиграло на солнце под радостные крики и дикарскую пляску ребят.
Дядя Миша снял хвостовое кольцо, стягивающее концы прутьев, и на зеленую траву выскользнула груда сверкающей плотвы. Стали считать. И вот чудо— на каждого по одной. Двадцать семь штук. Только дяде Мише да вожатому не хватило…
— Это в одну вершу столько, а если их десять поставить?
— А если двадцать семь, каждому сплести по одной?
— Ребята, да ведь мы рыбой можем прокормиться!
— Ну-ну, — успокоил страсти ребят дядя Миша, — это ведь не всегда так бывает. Иной раз и в десяток вершей ни одной рыбки… Нам повезло. Пришла стайка и вся за муравьиными яйцами влезла.
За неимением сковороды плотву мы испекли. Каждую рыбешку выпотрошили, оставив в чешуе, брюшко посолили. Потом надели на ивовые прутья и, как на вертеле, повертывали над углями. Каждый был сам себе поваром.
Немного оказалось еды в плотвичке, но удовольствие получили ребята огромное.
Когда из деревни пришагал Иван Данилыч, его так и облепили. Желающих постичь науку корзинщика оказалось больше, чем он ожидал. Каждый хотел сплести именно вершу.
За день сплели три штуки. Не совсем ладные, не такие ажурные, как у дяди Миши, но все же верши. На каждое звено по одной. И каждое звено для своей добыло муравьиных яиц. Устанавливали их под берегом после долгих совещаний, советов с дядей Мишей, с Иваном Данилычем.
Забавно, что во все эти верши за ночь попалось ровно двадцать семь рыб, ни больше ни меньше.
— Дядя Миша, почему это?
— Наверное, водяной подсчитал вас, когда купались, и решил выдавать по штуке на каждого.
— Ну да, водяных нет!
— Это только в сказке.
— А мы и живем как в сказке!
Как мы агитировали батрачонка Ваську
Впрочем, появились у нас и неожиданные огорчения.
В первые же дни нашего житья в лагере мы обнаружили рядом в нами некое угнетенное существо— батрачонка Ваську. Он пас стадо на берегу реки. Несколько коров вместе с молодняком. Стадо принадлежало огороднику Зеленину, местному кулаку.
Пас Васька с рассвета до заката. В полдень бабы, приходящие доить коров, приносили ему скудный завтрак.
Был он тощ, нескладно длинен, с унылым вытянутым лицом. Один его вид сразу вызывал жалость.
Однако были у Васьки и другие качества, которые приковали сердца ребят: он удивительно громко умел щелкать кнутом. Этот длинный кнут, толстый вначале и утончающийся к концу, слушался только своего хозяина: покорно свивался у его ног колечком, вдруг, по мановению его руки, развивался и, как выстрел, щелкал перед носом сунувшейся в огород коровы, возвращая ее в стадо.
А в руках наших ребят вел себя словно какое-то коварное, злобное существо: то обвивался змеей вокруг туловища, то больно хлопал по ушам. И уж никак не хотел щелкать.
Умелое владение пастушеским кнутом придавало Ваське в глазах ребят какое-то особое, ни с чем не сравнимое преимущество и позволяло поглядывать ему— деревенскому— на городских свысока.
Ребята начали разговаривать с ним как-то заискивающе и чересчур многословно, а он с ними не разговаривал— только изрекал. И его дикие деревенские глупости звучали как непререкаемые истины.
Выяснив, что он круглый сирота, что кулак его нещадно эксплуатирует, что он неграмотный, суеверный и не разбирается в политике, пионеры загорелись желанием сделать его сознательным. Особенно поразило ребят, что этот батрачонок любит своего эксплуататора-кулака.
— Вася, ну неужели ты его любишь больше, чем Советскую власть?
— А как же, чего мне власть, какая от нее сласть! А он меня кормит.
— Так ведь ты на него работаешь!
— А чего же не работать, я здоровый.
— Он тебе не дает учиться.
— А мне и не хотца.
— Он тебе и денег за труд не платит.
— А мне они зачем? От них одно баловство.
— Так он же тебя бьет!
— Значит, надыть. Меня и мамка била.
Вот поди-ка поговори с ним!
Ребята дрожали от негодования, встретив такого несознательного батрака.
Много душевных сил потратили на его перевоспитание, и все напрасно. Не помогли никакие подходы. Решили показать ему Москву, свозить в театр в воскресенье.
— Вася, ты в театре никогда не бывал? Поедем с нами.
— Чего я там не видал, я лучше в церкву пойду.
— Ну, театр же лучше, там настоящие артисты.
— Я их не знаю… Мне в церкви веселей: там девки, парни в хору поют все знакомые.
На все у него был свой ответ. Свое твердое убеждение.
И, сколько его ребята ни прикармливали, ни приваживали, волчонком смотрел. По-видимому, кулацкое влияние на него было сильней нашего.
Ему очень нравилось дразнить нас. Угостят его ребята конфеткой или печеньем— примет с удовольствием. А когда съест, сядет на крутом обрыве овражка над ручьем и начнет частушки петь: