Чтение онлайн

Швейцарское радио и телевидение вели передачи на французском и немецком; Ильза пересказывала нам, что сообщается о событиях во внешнем мире. Казалось, повсюду у власти люди в шапках, но швейцарцы не беспокоились. Сотни лет их окружали диктатуры, империи и тому подобное, и они научились игнорировать их. Их защищали горы и армия, куда входили все взрослые мужчины. Триподы, конечно, помеха, но Наполеон и Гитлер тоже были помехой. Они чувствовали, что им следует только держаться своих гор и продолжать быть швейцарцами.

Разумеется, они предпринимали меры предосторожности. С самого начала своих триппи изолировали и поместили под вооруженной охраной в лагеря. Те, что избежали облавы и пытались распространять шапки, были быстро пойманы и изолированы. Ильза, видевшая вещи только со швейцарской точки зрения, была уверена, что сумасшествие по поводу триподов быстро кончится. Папа был настроен не столь оптимистично, но надеялся, что швейцарцы сумеют отрезать себя от остального мира, оставшись оазисом свободы.

В деревне мы сначала встретились с таким же враждебным отношением, как в Женеве и Лозанне. Жители деревни игнорировали нас, а хозяева магазина – тут был маленький универсам, объединенный с булочной, – оставались угрюмыми и неприветливыми. Когда пришло время возобновлять наше разрешение, деревенский полицейский, человек по имени Грац, долго колебался. В конце концов он сказал, что возобновит разрешение только потому, что мы родственники Руцке: Швейцдеда здесь хорошо знали и уважали.

Местные мальчишки пошли дальше и преследовали нас, выкрикивая оскорбления. Главой у них был Руди Грац, сын полицейского. Ему было тринадцать лет, но он крепкий парень и особенно изощрялся в отношении Энди.

Когда это случилось в третий раз – мы как раз возвращались из деревни в дом Руцке, – Энди остановился и повернулся. Швейцарские мальчишки тоже остановились; Руди сказал что-то на местном диалекте, и остальные засмеялись. Энди подошел к ним и произнес одно из немногих немецких слов, которые знал: «Dummkopf», что значит «дурак».

Драка продолжалась минут пять. Энди был хладнокровнее и лучше боксировал, а у Руди оказался хороший удар, и он несколько раз сильно ударил Энди. Ссадина у Энди под глазом снова открылась, и он потерял немало крови. Однако именно Руди первым прекратил драку. Некоторое время они смотрели друг на друга, потом Энди протянул руку. Швейцарец не обратил на это внимания и отвернулся, товарищи последовали за ним. После этого дружелюбнее они не стали, но преследовать нас прекратили.

Иногда Анжела требовала, чтобы мы брали ее с собой, и изредка получала улыбки: вероятно, потому, что она маленькая девочка, к тому же хорошенькая.

Она подружилась со старой лошадью, отставницей швейцарской армии, которая паслась в поле недалеко от пекарни. Однажды, поласкав лошадь и поговорив с ней, она сказала:

– Немного похожа на Принца. Тебе не кажется, Лаури?

Я осторожно ответил:

– Немного.

– А что будет с Принцем?

– Ничего. В конюшне за ним будут смотреть, пока мы не вернемся.

Она презрительно посмотрела на меня.

– Но мы ведь не вернемся. Так только говорят.

Я не знал, чего ожидать дальше, – может быть, слез, и поэтому пробормотал что-то насчет того, что не уверен, но что все образуется.

Когда я замолк, она сказала:

– Иногда мне снится, что я по-прежнему триппи. Нет, даже хуже – я знаю, что случилось, и ненавижу это, но ничего не могу с собой сделать. Проснувшись окончательно, я сначала пугаюсь, а потом… Не могу объяснить, как это. Но быть триппи – хорошо. Чувствуешь себя в безопасности.

Она сорвала пучок травы, и лошадь съела ее из рук.

Анжела сказала:

– Надеюсь, Принцу хорошо.

– Я в этом уверен.

Она снова посмотрела на меня.

– Не нужно притворяться. Я не хочу возвращаться – даже к Принцу.

Раньше мы никогда так серьезно не разговаривали, как в этот раз. И я понял, что она храбрая девочка и к тому же гораздо более взрослая, чем я считал. Я хотел, чтобы она поняла это. В нашей семье не принято обниматься, но я обнял ее, хотя с нами был Энди.

Я сказал:

– Пошли. Швейцба ждет нас с хлебом.

Все неожиданно изменилось, когда французская и немецкая армии без всякого предупреждения вторглись в Швейцарию. Все в деревне возбужденно обсуждали новость, на следующий день она опустела, все мужчины в возрасте между восемнадцатью и шестьюдесятью были призваны.

Изменилось и отношение тех, кто остался, может быть, потому, что их ненависть теперь сконцентрировалась на вторгшихся армиях. Нам улыбались и даже готовы были поболтать. И все были полны уверенности.

Фрау Штайзенбар, жена пекаря, два сына которой ушли в армию, сказала:

– Это ужасно, но, думаю, ненадолго. Французы и немцы всегда воюют. Швейцарцы не хотят воевать, но они храбрые и любят свою родину. Они быстро прогонят французов и немцев.

Мы с Энди пошли назад в гостиницу. Стоял серый холодный полдень. Хотя снега здесь еще не было, окружающие вершины белели свежими снегопадами.

Я сказал:

– Хорошо, что папа не швейцарец, его бы тоже призвали. Что же будет?

Тропа проходила над пропастью. Энди бросил камень, и я видел, как он упал на осыпь в сотнях метров внизу.

Энди сказал:

– Швейцарцы считают, что раз они патриоты, то потягаются с кем угодно. Они не понимают, что значит противостоять триппи.

– Пассажиры в аэропорту перестали сопротивляться, когда солдаты начали стрелять.

– Это другое дело. К чему триподам беспокоиться из-за какой-то кучки людей? Не имеет значения, что с ними случится. Но теперь они шлют армии – армии людей, которые не боятся быть убитыми.

Я подумал об этом – воевать и не бояться быть убитым. Надо быть триппи, чтобы понять это.

– Не думаю, чтобы война дошла до Фернора.

И она не дошла. И фрау Штайзенбар оказалась права – война кончилась быстро, но не так, как она думала. На следующий день сообщили об отступлении на севере и на западе, а на утро все было кончено. Ильза переводила новости по радио: вечный мир пришел в Швейцарию, как и во все остальные страны. А следующую фразу даже я смог понять.

– Heil dem Dreibeiner!